Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

— Несите ключи, — тихо сказал я, чувствуя неловкость. В прошлой жизни, мне было бы проще купить ей этот подъезд, чем стоять вот так и впитывать её слезы. — И поводок.

Вечером того же дня я стоял у дверей её квартиры.

Смена в такси прошла на удивление ровно. Я заработал пять с половиной, отбил бензин и даже остался в плюсе на пачку пельменей. Виталик, кстати, машину переставил. Не убрал совсем, но сдвинул в сторону, освободив половину моего места. Нейтралитет принят.

Я открыл дверь.

На меня обрушился золотистый ураган.

Барон, огромный лабрадор, едва не сбил меня с ног. Он скулил, вилял хвостом так, что, казалось, сейчас отобьет себе бока, и пытался лизнуть мне руку.

— Тише, тише, зверюга! — я потрепал его по холке. Шерсть была жесткой.

Мы вышли во двор.

Вечерний Серпухов погружался в синюю тьму. Фонари отбрасывали желтые круги на тонкий слой снега. Мороз уже щипал уши, но хоть ветра не было.

Барон тянул поводок, хрипел от восторга, втыкался носом в снег, читая свои собачьи новости. Я шел за ним, намотав брезентовую стропу на руку.

И тут я понял одну вещь.

Тишина.

«Радар» молчал.

На улице были люди. Прошла пара подростков с колонкой. Вдалеке ругались какие-то алкаши. Из окон первого этажа несло чьим-то семейным скандалом. Но я ничего не чувствовал.

Никакого стыда, злости, тоски или раздражения. Никакого чужого эмоционального мусора.

Барон работал как глушилка. Как идеальный экран. Рядом с ним, в радиусе поводка, существовал вакуум.

Я остановился. Пёс тут же сел, глядя на меня преданными карими глазами. Он не транслировал сложных человеческих драм. Он транслировал одну простую истину: «Мы гуляем. Ты здесь. И я здесь. Снег вкусный. Жизнь хорошая».

Это было так чисто и незамысловато, что у меня перехватило дыхание.

Я присел на корточки рядом с ним. Барон тут же ткнулся мокрым носом мне в щеку, шумно выдохнул, обдав паром.

Я положил руку ему на голову, погладив за ухом. Тепло, живое тепло.

Впервые за двое суток в этом чужом, неудобном теле, с чужими долгами и чужим прошлым, я почувствовал покой. Настоящий и глубокий.

В бизнесе мы называем это «хеджированием рисков» или «безопасной гаванью». Место, где можно переждать шторм.

— Значит, мы с тобой теперь напарники, Барон, — тихо сказал я ему. — Ты меня прикрываешь, я тебя выгуливаю. Честная сделка.

Пёс гавкнул — звонко и радостно, на весь двор.

Я поднял голову к небу. Там, за мутной пеленой облаков, наверняка были звезды. Те же самые, что светили над моей яхтой в Индийском океане.

«Ничего, — подумал я, вставая и поправляя шапку. — Прорвемся, Геннадий. У нас теперь есть собака. А это уже больше, чем ничего».

— Пошли, бродяга, — скомандовал я. — И под окнами не ссать, Тамара Ильинична расстроится.

Мы зашагали прочь от подъезда, в темноту парка, два одиночества, нашедшие друг друга в этом холодном мире. И, кажется, это было лучшее завершение дня, которое я мог себе позволить.

Ночной Серпухов обладал своим, особым шармом. Шармом портового города, у которого украли море и корабли, оставив только тоску и ветер, гуляющий в подворотнях.

Мы шли с Бароном по узкой тропинке, протоптанной вдоль теплотрассы. Пёс, счастливый до неприличия, тянул поводок, время от времени фыркая в снег и оставляя на нём желтые автографы. Я шёл следом, засунув руки в карманы тонкой куртки, и пытался согреться злостью. Не получалось.

В голове крутилась простая арифметика.

Два дня назад я был Максимом Викторовым. Мой «завтрак» стоил дороже той девятки у дома. Я мог позвонить мэру Лондона, чтобы пожаловаться на погоду, мог купить любую улыбку или любое «да». Но я был один. Совершенно, стерильно один в своем вакууме из золота и платины. Артур, Маргоша, партнеры — все они были просто дорогими пикселями на моем мониторе. Функциями.

Я посмотрел на виляющий хвост лабрадора.

Сейчас я — Гена. Неудачник с кредитной историей хуже, чем репутация уличной девки. На мне висит долг за сгоревший гараж. У меня нет ни связей, ни ресурсов.

Но бабушка-соседка доверила мне единственное живое существо, которое у неё осталось. Доверила самое дорогое.

И это доверие весило больше, чем контрольный пакет акций «Нордникеля».

Мысль была банальной, слегка пафосной, достойной цитаты в паблике для девочек-подростков. Я поморщился от собственной сентиментальности. Макс Викторов, циничный волк, растаял от того, что ему дали подержать поводок. Смешно.

Но смех застрял в горле. Потому что это было правдой. Там, наверху, мне доверяли только деньги. Здесь мне доверили жизнь. Пусть и собачью.

— Эй, напарник, не тяни, — буркнул я, одергивая Барона, который решил познакомиться с мусорным баком. — Мы не на помойке, мы на променаде. Держи марку.

Он обернулся, глянул на меня своими умными глазами и послушно пошел рядом.

Мы сделали круг почета вокруг квартала. Мимо закрытого ларька с шаурмой, мимо темных окон школы, мимо гаражей, где кто-то варил глушитель, рассыпая снопы искр в ночи. Я дышал этим морозным, загазованным воздухом и чувствовал себя странно живым.

Глава 6

К подъезду подошли через сорок минут. Барон с непривычки набегался. Язык на плече, пар из пасти, хвост работает как метроном.

Стоило подойти к сто третьей, как дверь открылась. Мгновенно, словно Тамара Ильинична стояла под ней все это время, прижавшись к глазку.

— Ой, пришли! — всплеснула она руками.

Барон, забыв про усталость, ломанулся к хозяйке, едва не сбив её с ног радостным приветствием. Я отстегнул карабин.

— Всё в порядке, Тамара Ильинична. Погуляли, дела сделали, кошек не гоняли. Примерный матрос.

— Спасибо, Геночка, спасибо тебе, родной… — она суетилась, вытирая руки о передник. — Ты подожди, не уходи!

Она метнулась вглубь квартиры, шлепая тапочками. Я остался стоять на пороге, чувствуя, как тепло из прихожей лижет мне лицо. Из кухни пахло. Не старостью и не лекарствами. Пахло дрожжевым тестом и жареной капустой.

Старушка вернулась через секунду, протягивая мне полиэтиленовый пакет. Он был теплым. Даже горячим.

— Вот, возьми. С капустой. Вчерашние, правда, но я разогрела в микроволновке. Ты же с работы, голодный небось, а готовить мужику одному — тоска…

Я смотрел на этот пакет. Обычный, шуршащий пакет-"майка', в котором лежали четыре пирожка, завернутые в промасленную салфетку.

— Бери-бери! От чистого сердца!

В горле встал ком. Не метафорический, а вполне реальный, мешающий сглотнуть.

Я принимал подарки всю жизнь. «Ролексы», запонки с бриллиантами, коллекционный коньяк, картины современных художников, которые я не знал куда складировать. Это были взятки. Инвестиции в отношения. Плата за лояльность. Никто и никогда не дарил мне ничего просто так. Просто потому, что хотел накормить.

— Спасибо, — голос прозвучал глухо, словно из бочки. — Не стоило.

— Ешь на здоровье! — она улыбнулась, и морщинки вокруг её глаз собрались в добрую сетку. — Завтра… Завтра сможешь? Или занят?

— Смогу. В то же время.

Я развернулся и быстро пошел вверх по лестнице, прижимая к груди теплый пакет.

Квартира встретила меня темнотой и тишиной. Я не стал включать свет в прихожей. Прошел на кухню, швырнул ключи на стол, сел на шаткую табуретку.

Развернул пакет.

Пирожок был румяным, с блестящим бочком, чуть примятым с одной стороны. Откусил.

Тесто было мягким, воздушным, капуста — в меру соленой, с яйцом. Вкус детства. Вкус той жизни, которая закончилась у меня в восемнадцать лет, когда я решил, что деньги заменят мне отсутствие семьи.

Я жевал, глядя в черное окно, за которым падал редкий снег. И чувствовал, как внутри что-то ломается. Хрустит ледяная корка, в которую я был закован последние два десятка лет.

Это было вкуснее фуа-гра в ресторане «Ги Савуа». Вкуснее лобстера, выловленного при мне или любой молекулярной кухни.