Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Ночь.

Тарифы после десяти вечера растут. Коэффициенты горят фиолетовым пламенем. Плюс дальние заказы. Пьяные мажоры едут из клубов, опоздавшие на аэроэкспресс командировочные молятся на таксиста, как на бога. Риск? Да. Пьяные могут облевать салон или полезть в драку. Можно нарваться на гоп-стоп в тёмном переулке.

Но риск — это просто переменная в уравнении. Если прибыль перекрывает возможные убытки, сделку нужно закрывать.

— Ладно, — сказал я, заводя машину. — Значит, выходим в ночную смену. Вампирский режим активирован.

«Шкода» отозвалась бодрым рыком. Она, кажется, тоже любила прохладный воздух больше, чем дневную жару пробок.

Я вырулил на трассу М-2.

Стрелка спидометра легла на сто девятнадцать. Мир за окном превратился в чёрный коридор, разрезаемый только лучами фар. Я любил скорость. На «Феррари» это было искусство. На «Шкоде» это была борьба за выживание, потому что каждый стык на мосту отдавался в руль так, будто машина сейчас развалится на атомы.

Москва открылась мне уже через час.

И это была совсем другая Москва.

Раньше я видел её сверху. С террасы пентхауса в Сити или с заднего сиденья «Майбаха», отгороженный от реальности тонировкой и охраной. Город был красивой декорацией, набором огней, которые светили лично для меня.

Теперь я был внутри. Я был не зрителем, а эритроцитом в этой огромной кровеносной системе.

Где-то там, в этих сияющих башнях и за тысячи километров от них — в тихих серверах Цюриха, в офшорных гаванях Кайманов — дрейфовали мои активы. Сотни миллионов долларов, счета и акции. Я помнил пароли. Я помнил часть кодовых слов. Казалось бы — протяни руку, вбей комбинацию символов, и ты снова на коне.

Ага, разбежался.

Система безопасности частного банкинга строилась веками, чтобы защищать таких, как я, от таких, как Гена.

Как я это сделаю? Подойду к терминалу? Face ID пошлёт меня к черту, едва увидев эту опухшую ряху с трехдневной щетиной. Приложу палец? Биометрия не узнает эти мозолистые, пропитанные мазутом подушечки.

Личный визит? Смешно.

Во-первых, Гена Петров — невыездной — ни загранпаспорта, ни денег на билет, ни визы. База ФССП горит красным, как задница павиана: долги по кредитам, неоплаченные штрафы, коммуналка. Я заперт в этой стране, в этой области и в этом теле.

Но даже если случится чудо, и я телепортируюсь в лобби цюрихского UBS в драных джинсах и этой куртке… Что дальше? «Гутен морген, я герр Викторов, просто немного поизносился, голос прокурил и сделал пластику лица кухонным ножом»? Меня скрутит охрана через три секунды, а потом сдаст в дурку.

Я — ходячий парадокс. Один из самых богатых бомжей планеты. У меня в голове ключи от сейфа, где лежит моя империя, но сама дверь заварена наглухо, а я стою снаружи без рук и без ног.

Я влился в поток на Варшавке. Вокруг пульсировал неон. Вывески «24 часа», ТЦ, аптеки, шаурмичные и фитнес-клубы. Мимо пролетали курьеры «Яндекс.Еды» на велосипедах — жёлтые светлячки, везущие кому-то ночной дожор.

«Радар» начал фонить.

Город дышал. Это было тяжёлое дыхание уставшего зверя.

На светофоре слева стоял каршеринг. Внутри — пацан лет двадцати, глаза красные. От него веяло такой безнадёгой и желанием просто закрыть глаза и уснуть, что меня передёрнуло. Справа — тонированный гелик. Оттуда била басами музыка и волна агрессивного куража, смешанного с обкуренной самоуверенностью.

Я чувствовал их всех. Усталость таксистов-мигрантов, похоть парочек на задних сиденьях, одиночество охранников в будках. Город ночью снимает маски. Днём все носят деловые лица, а ночью эмоции оголены, как провода под напряжением.

Первый заказ упал в районе Царицыно. Два парня, весёлые, слегка подшофе. Ехали в клуб на «Красный Октябрь». Оставили двести рублей на чай и запах дорогого парфюма.

Второй — девушка из офиса на Павелецкой. Два часа ночи. Она села, сжалась в комок и отключилась через минуту. От неё фонило такой запредельной усталостью, что мне самому захотелось зевать. Я вёз её аккуратно, стараясь не тормозить резко, как везут хрусталь.

А потом приложение дзынькнуло тем самым звуком, который для таксиста слаще звона монет.

«Аэропорт Домодедово. Терминал прилёта. Дальняя подача. Класс: Комфорт».

Я развернулся через сплошную (ночью можно, если осторожно и нет камер) и рванул за МКАД.

Зона прилёта кипела жизнью. Самолёты садились один за другим, выплёвывая в московскую зиму загорелых туристов и бледных командировочных.

Пассажир ждал у столба номер тринадцать.

Я сразу понял — это он.

Мужчина лет сорока восьми. Высокий, статный. Кашемировое пальто сидело как влитое — явно не масс-маркет, скорее всего, Loro Piana. В руке — кожаный портфель Montblanc. Лицо гладко выбрито, несмотря на ночное время, волосы уложены. Он выглядел как реклама успешного успеха из глянцевого журнала.

Игорь (так звали клиента в приложении) стоял, глядя в экран телефона, и, казалось, вообще не замечал окружающего хаоса.

Я притормозил. Вышел, чтобы открыть багажник.

— Доброй ночи.

— Доброй, — кивнул он. Голос ровный, глубокий баритон. Привык командовать.

Мы встретились взглядами, когда я забирал у него чемодан Rimowa.

И тут меня чуть не снесло.

Внешне он был гранитной скалой. Спокойствие и уверенность, смешанная с лёгкой усталостью человека, который только что закрыл сделку на пару миллионов.

Но внутри…

Внутри у него выла сирена.

Это был ужас. Ледяной, чёрный ужас, который сковывал внутренности. Он был такой концентрации, что у меня во рту появился металлический привкус. Словно человек стоит на эшафоте, петля уже на шее, а палач просто пошёл покурить.

Я с трудом удержал лицо. Захлопнул багажник, сел за руль.

— Куда едем? — спросил я, хотя адрес был в навигаторе. Мне нужно было услышать его голос ещё раз. Убедиться, что мне не показалось.

— Башня «Федерация», — ответил он, устраиваясь на заднем сиденье. — Сорок третий этаж. Ну, то есть к главному входу.

Мы выехали на трассу А-105. Дорога стелилась черной лентой, фонари мелькали ритмично, пытаясь убаюкать, но сон сейчас был невозможен.

Салон распирало от беззвучного крика. Пассажир сидел абсолютно неподвижно, глядя в окно, но его эмоции были густыми, как кисель. Они вытесняли кислород. Мне стало физически трудно дышать — грудную клетку сдавило чужим спазмом. Я чуть приоткрыл окно, впуская морозный, колючий свист ветра, чтобы хоть немного разбавить эту концентрацию отчаяния.

У него зазвонил телефон.

Он ответил мгновенно. Схватил трубку так, словно это был спасательный круг.

— Да, Машунь, — голос изменился мгновенно. Стал мягким, бархатным и обволакивающим. — Да, приземлился. Всё отлично, родная. Сел в такси, буду через час… Нет, не жди, ложись. Презентация прошла блестяще, немцы в полном восторге. Конечно. Я тоже тебя люблю. Целую.

Он нажал отбой.

Идеальная ложь. Ни одной фальшивой ноты, ни единого сбоя в дыхании. Макс Викторов оценил бы этот мастер-класс по самообладанию. Но мой «радар» вопил. Я видел, как во время этого разговора уровень страха в его поле подскочил до критической красной отметки. Ему было больно врать. Не потому что он совестливый, а потому что эта ложь отрезала его от единственного близкого человека. Он строил стену, замуровывая себя в одиночестве.

Прошло пять минут. Тишина в салоне становилась как болото. Игорь снова достал телефон. На этот раз он не стал ждать. Набрал сам.

— Алло… Да, это Званцев, — теперь он говорил тихо, почти шёпотом, отвернувшись к окну. Плечи ссутулились. Вся его успешная броня осыпалась. — Простите, что так поздно, но вы сказали звонить в любое время… Да, пришли. Я вижу файл.

Пауза. Долгая, мучительная пауза, во время которой я слышал только монотонное шуршание резины по асфальту.

Игорь слушал. Его рука, державшая трубку, побелела от напряжения. Идеальный маникюр впивался в дорогую кожу чехла. От него сейчас фонило не страхом смерти, а чем-то худшим — потерей контроля. Для таких людей, привыкших управлять всем, от котировок до погоды в доме, беспомощность страшнее гроба.