Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Я сидел в темноте и улыбался, как дурак. Цикады пилили, море внизу перебирало камни, в холодильнике дозревали манго, и где-то под террасой ворочался во сне Герман Аркадьевич. Первая гиря с весов сошла. Оставались вторая и третья, и ещё сорок восемь часов чужой честности, на которую я поставил всё, — но сегодня, этой конкретной ночью, счёт был в мою пользу.

Я убрал телефон, спустился по лестнице к пляжу и постоял у воды. Ночное море дышало ровно, вдалеке мигал бакен, под ногами фосфорно вспыхивала и гасла кромка прибоя. Хотелось разбудить Леру и сказать ей… что? Что первая часть суммы, о которой она не знает, пришла из города, о котором она не спрашивает, по сделке, про которую я расскажу «не всё, но главное»? Я усмехнулся в темноте. Праздновать в одиночку было нечестно, праздновать вслух — рано. Я выбрал компромисс: набрал полную грудь морского воздуха и выдохнул за нас двоих.

— Работаем, мистер Багио, — сказал я проливу.

Пролив не ответил. Он вообще был не из разговорчивых, этот пролив, и, пожалуй, именно за это я его и полюбил.

Глава 6

Последние дни на острове прошли так, как и положено последним дням хорошего отпуска, — с ускорением. Время, которое в первую половину текло мёдом, под конец перешло на лёгкую рысь, и мы оба делали вид, что не замечаем.

Второй транш от людей Багио лёг на счёт через двое суток после первого, буднично, между купанием и обедом. Статусы продолжали приходить каждые шесть часов, сухие и пунктуальные, как железнодорожное расписание. Оставался третий, самый крупный, со сроком «после выходных», и я запретил себе пересчитывать его в ангары до фактического зачисления.

Жили мы в них правильно, то есть без подвигов: море с утра, гамак после обеда, рынок через день, где Мален уже откладывала для Леры лучших креветок без напоминания. Гена-таксист во мне окончательно разучился смотреть на часы, Макс-миллиардер — проверять почту чаще двух раз в день, и оба сходились в том, что таким составом мы живём впервые.

А остров тем временем прощался.

Роза в предпоследний вечер накрыла нам ужин сама, без заказа: лечон-кавали с хрустящей коркой, супчик синиганг, от кислоты которого распрямлялась спина, гора риса и манго в трёх видах. За ужином она сидела с нами — в первый раз за всю поездку позволила себе, — расспрашивала про Москву и снег и качала головой на наши ответы, как над рассказами о жизни на Марсе. Под конец вынесла банку с тёмным соусом, закрученную по-хозяйски, с бумажкой под крышкой.

— Мой соус, для рыбы и для мяса. Рецепт бабушкин, я не говорю его никому. — Она вложила банку Лере в руки и накрыла сверху своими тёмными сухими ладонями. — А вам скажу: там каламанси, чеснок и терпение. Приедете домой, откроете — вспомните нас.

Лера обняла её и подозрительно долго не отпускала, а когда отпустила, глаза у обеих были на мокром месте. Я вручил конверт «для внука на учёбу» — единственная формула чаевых, которую Роза соглашалась рассматривать, — и получил в ответ обещание молиться за нас обоих её святому Николасу, который, по её словам, отвечал за путешественников и упрямых мужчин.

В последнюю ночь мы пошли купаться в темноте — Лера вычитала про светящийся планктон, и ей нужно было проверить лично.

Море лежало чёрное и тёплое, как остывающая ванна. Мы зашли по пояс, и при первом же гребке вода вокруг руки вспыхнула — россыпью холодных голубых искр, будто кто-то плеснул в море жидких звёзд. Лера ахнула и повела ладонью по воде: за ладонью потянулся светящийся шлейф, живой, мерцающий, холодный на вид и гаснущий за секунды.

— Ген… Это же… Как это работает⁈

— Микроорганизмы. Свечение — защитная реакция на движение.

— Не смей. — Она плеснула в мою сторону пригоршней голубых искр. — Отставить микроорганизмы. Это волшебство, имей уважение.

Мы плавали в этом волшебстве полчаса. Каждое движение оставляло за собой след из света: Лера крутилась, ныряла, чертила руками дуги и светилась вся — в прямом смысле теперь тоже. А над нами работало небо: Млечный Путь лежал через весь купол, звёзды отражались в чёрной воде между вспышками планктона, и на несколько минут граница между верхом и низом отменилась вовсе. Мы висели в темноте среди огней, снизу голубых, сверху белых, и молчали, потому что для такого у людей пока не придумано слов, а те, что придуманы, только мешают.

На берегу, заворачиваясь в полотенце, Лера сказала тихо:

— Спасибо тебе за этот отпуск. Я таких не… — Она запнулась и начала заново: — У меня таких не было. Вообще никогда. Теперь есть.

— У меня тоже, — сказал я, и это была правда наивысшей пробы.

Утром нас провожали всем составом: Роза с внуком, Джун-Джун на своём поющем микроавтобусе, соседский пёс без имени, но с амбициями — и Герман Аркадьевич, который вышел к воротам и проорал вслед что-то напутственное. Лера сфотографировала его на прощание и объявила, что заведёт ему отдельный альбом. Чемодан на обратном пути весил на девять кило больше — соус, магниты и подарки (в том числе и бабушке), — и в аэропорту мы доплатили за перевес легко, почти весело: расстроить нас в то утро было нечем.

Дальше всё поехало в обратном порядке, как плёнка назад: турбовинтовой трудяга, Манила с её серым бесконечным ковром, стеклянная витринная ночь Дубая, длинный борт домой. Лера отключилась через полчаса после взлёта и проспала на моём плече почти весь маршрут, просыпаясь на еду и снова уходя в сон, а я сидел, слушал двигатели и чувствовал, как с каждым часом внутри щёлкают реле, переключая меня с острова обратно на дом. В Москве нас встретил дождь — мелкий, серый, обложной, честный майский дождь, и Лера, выйдя из терминала, подставила ему лицо.

— Ну здравствуй, — сказала она небу. — Мы привезли тебе соус.

Вызвать такси оказалось тем еще квестом. Связь вроде бы была и у обоих показывало 3G, но интернета не было от слова совсем. Не растерявшись, я подключился к wi-fi аэропорта, и вызвал такси, указав в комментариях где нас забрать. Через час мы были дома.

Сутки мы отсыпались — глухо, вперемешку, вставая только к холодильнику, в котором не было ничего, кроме соуса Розы и решимости заказать доставку. Организмы сводили часовые балансы. К утру вторника баланс сошёлся: Лера поднялась по будильнику, собранная и деловая, и за завтраком на моих глазах произошло превращение, которое я наблюдал уже не первый раз, но каждый раз смотрел, как смотрят фокус: женщина в сарафановом отпускном режиме за двадцать минут пересобралась в руководителя компании. Костюм, волосы, походка, взгляд — всё встало по местам, и только нос, облупленный филиппинским солнцем, выбивался из образа.

— Не сметь смеяться над носом. — Она допила кофе стоя. — Всё, я в бой. Вечером расскажешь, как тут всё без меня, — она обвела рукой кухню, меня и, судя по жесту, всю мою загадочную жизнь разом.

Дверь закрылась. Дом остался в тишине, и тишина эта была рабочая.

Я сварил второй кофе, сел за стол и открыл банковское приложение — спокойно, без вчерашнего суеверного ритуала. Сегодня был день после «после выходных».

Зачисление стояло в списке операций верхней строкой: третий транш пришёл последним и был самым крупным. Я вывел на экран сумму по всем трём и сверил с расчётной, из моей таблички, до копейки: комиссия три процента, курсовая разница в мою пользу, итог сходился так, как сходятся балансы у очень аккуратных людей.

На этом всё сошлось. Деньги с криптокошелька — все, что я отправил из комнаты над лавкой электротоваров, — лежали на моём счету.

Я откинулся на спинку стула и посидел молча. Салютов внутри не было, была тихая, глубокая удовлетворённость, чуть усталая по краям, какая бывает после длинного трудного ремонта, когда мотор наконец заводится с полоборота и работает ровно. Дошло — сквозь океан, сквозь вторник вместо среды, мимо спортивной сумки с чужим ноутбуком и деловитых людей с оттянутыми поясами рубашек. Мистер Багио оказался человеком слова, и я, подумав, сделал две вещи: перевёл основную массу на вклад, к остальной подушке, отделив стройку ангара отдельным счётом, и записал в телефон контакт «Багио. Манила. Держит слово».