Нежеланный брак, или уроки любви для герцога (СИ) - Владмар Кати

Мне никак не удавалось найти повод, чтобы начать нужный разговор, так как мы почти не общались. Обычно он приходил после ужина, устраивался в кресле у камина со стопкой документов и погружался в работу, не обращая на меня никакого внимания. В обычное время меня это нисколько не смущало. Наоборот, радовало, что я могу спокойно шить или читать в тишине без необходимости поддерживать разговор.

Сегодня вечером я была твердо намерена заговорить об этом, если он придет, но все пошло не по плану с самого начала. В этот вечер я занималась переделкой одного из старых платьев: сшивала детали раскроенные Грейс. За окном уже стемнело, и свечи в канделябрах отбрасывали на стены причудливые тени.

Когда герцог вошел, я подняла голову, отрываясь от шитья. Он скользнул равнодушным взглядом по моему лицу и, не поздоровавшись, положил что-то на столик рядом со мной. Письмо. Вскрытый конверт подписанный рукой леди Уилмор.

— От вашей матери, — холодно произнес Родерик.

— Вы читаете мои письма? — в моем голосе прозвучал невольный укор.

— Я читаю всё, что приходит в мой дом, — он произнес это таким тоном, словно удивлялся самой возможности сомнений в его праве.

Я развернула письмо. Леди Уилмор беспокоилась о моем долгом молчании, интересовалась, как я устроилась в новом доме, писала, о том, что очень скучает. В конце она выражала надежду навестить меня в ближайшее время.

Я подняла глаза на герцога.

— Чего вы от меня хотите?

— Напишите, что пока слишком заняты обустройством на новом месте и не можете принимать гостей.

— Значит, — я почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения, — вы печетесь о собственной репутации и не хотите, чтобы в свете судачили о том, как вы держите жену взаперти, и ради этого я должна лгать матери?

Написать такое письмо не составило бы особого труда, но меня останавливали две вещи. Во-первых, почерк: я была уверена, что мой резкий учительский почерк сильно отличается от изящных завитушек настоящей Розали. А во-вторых… меня просто возмущала эта царственная самоуверенность, с которой герцог раздавал указания, даже не сомневаясь, что все вокруг должны безропотно им следовать.

— Послушайте, — я положила письмо на столик и вернулась к шитью, — если для вас так важно сохранить лицо в этой ситуации, почему бы вам самому не написать ответ? В конце концов, это ваше решение — не пускать на порог собственную тещу.

Его глаза опасно сузились.

— Это не обсуждается. Либо вы напишете письмо с отказом, либо я запрещу вам любую переписку.

— Что ж, запрещайте, — я чуть пожала плечами. — Мне всё равно нечего написать о своей жизни здесь, что не бросило бы тень на вашу безупречную репутацию.

Он на мгновение замер, явно не ожидав такого ответа. Затем его лицо потемнело от гнева.

— Прекрасно. В таком случае вы лишаетесь не только переписки, но и прогулок в саду.

Вот теперь я вздрогнула, и от неловкого движения игла глубоко впилась в палец. Сад… За последние две недели он стал для меня настоящим спасением. Физическая боль смешалась с душевной, и к глазам непрошенно подступили слезы. Я поднесла уколотый палец к губам, останавливая выступившую кровь. Этот момент дал мне несколько секунд, чтобы справиться с предательской слабостью.

— Знаете, ваша светлость, — наконец проговорила я ровным голосом, — унижение того, кто и так уже в вашей полной власти, не делает мужчину сильнее. Даже в тюрьмах заключенным полагается время на прогулки… — я помолчала, разглядывая вновь набухающую капельку. — У вас есть титул, состояние, положение в обществе — практически безграничная власть. И то, что вы находите удовольствие в том, чтобы раз за разом причинять боль женщине, которая не может дать отпор… это добавляет множество любопытных штрихов к вашему психологическому портрету.

— И что вы надеетесь этими псевдоинтеллектуальными рассуждениями добиться? — его голос сочился холодной насмешкой, но что-то в выражении лица дрогнуло, словно мои слова задели какую-то незащищенную струну. — Изменить мои решения? Заставить проникнуться жалостью к вашему положению?

— Нет, — я аккуратно промокнула кровоточащий палец платком, наблюдая, как алое пятнышко расплывается по белой ткани. Боль от укола уже утихла, но я продолжала рассматривать платок, избегая его взгляда. — Просто делюсь наблюдениями. Что вы с ними сделаете — решать вам.

Повисла долгая, тяжелая пауза. В камине потрескивали поленья, где-то за окном прокричала ночная птица. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд, но упорно не поднимала глаз, словно на белом батисте с капелькой моей крови было написано что-то невероятно важное. Возможно, он ждал, что я начну умолять или оправдываться. Или разрыдаюсь. Но я молчала.

— Можете гулять в саду, — наконец процедил он сквозь зубы, и в его голосе звучала плохо скрываемая досада, словно его раздражала собственная уступка. — Но письма писать не смейте.

Он резко отвернулся и сел на своё привычное место у камина. Но на этот раз в его движениях не было ни обычной грации, ни подчеркнутой расслабленности. Жесты выдавали напряжение, которое он безуспешно пытался скрыть. Герцог взял в руки стопку документов, встряхнул их с таким усилием, что они угрожающе зашуршали, и проговорил, не глядя в мою сторону:

— Раз уж в вас неожиданно проснулся столь проницательный мыслитель, надеюсь, на завтрашнем банкете вы проявите не меньшую рассудительность. Хотя бы для того, чтобы не опозориться самой и, заодно, не утянуть меня за собой.

Глава 11. Банкет

Я знала, что этот день настанет. Рано или поздно мне придется появиться в обществе в качестве герцогини Бельмонт — не может же герцог вечно прятать меня в восточном крыле особняка. Но когда накануне вечером он сухо сообщил, что завтра у нас банкет, я почувствовала, как внутри всё сжалось от волнения.

На мои вопросы он ответил лишь, что будет ждать меня в холле ровно в шесть. Ни слова о том, куда мы едем, кто будет присутствовать, насколько формален прием. Очевидно, по его мнению, мне необязательно знать подробности.

Грейс, когда я спросила у нее, тоже мало что могла рассказать.

— Слышала только, что едут к Рочестерам, миледи. Они давние друзья родителей его светлости, и господин Рочестер — один из основных торговых партнеров герцога.

Утром принесли несколько коробок. В первой оказалось платье — элегантное, без лишней вычурности, глубокого темно-синего цвета, как ночное небо. Во второй — изящные туфли на невысоком каблуке с такой удобной колодкой, словно их делали по мерке. В последней коробке лежал гарнитур: серьги и колье из белого золота с сапфирами, оттенок которых идеально подходил к цвету моих глаз.

Я не могла сдержать иронической усмешки — его светлость даже в мелочах не мог позволить себе быть менее чем безупречным. Но, положа руку на сердце, выбор был действительно великолепен — ни убавить, ни прибавить.

Весь день прошел в приготовлениях. После завтрака Грейс приготовила ванну с какими-то особыми солями и маслами — их аромат показался мне немного приторным, но кожа после них стала удивительно нежной. Потом явилась пожилая женщина, которая, как оказалось, занималась руками всех благородных дам в округе. Она долго хмурилась, разглядывая мои ногти, но после часа работы они стали выглядеть так, словно я никогда в жизни не прикасалась к садовым инструментам.

Всё это время я не могла отделаться от мысли, что в прежней жизни такой день показался бы мне бесконечно скучным — часами сидеть без дела, позволяя кому-то хлопотать над твоей внешностью. Но сейчас каждая процедура казалась важной частью подготовки к бою. В конце концов, я должна выглядеть безупречно — ради собственного спокойствия и чтобы не дать герцогу повода для новых упреков.

***

Вечером Грейс помогла мне одеться и уложить волосы в простую, но элегантную прическу. Никаких замысловатых локонов или сложных плетений — всё строго и со вкусом, как и подобает супруге герцога. Я невольно задумалась — сам ли он выбирал все эти вещи или поручил кому-то? Впрочем, зная его стремление держать всё под контролем, скорее первое.