— Овсяная каша. Репа. Бульон. Хлеб. Для милорда отдельно—
— Отдельно вот это серое несчастье в том маленьком котле? — Марта приподняла крышку и вдохнула пар.
Бульон был водянистый, на кости, с разваренной до тряпок репой и плавающими островками жира, уже схватившегося у края. Запах — голодный. Не мясной, не сытный. Такой, каким кормят больного не чтобы поднять, а чтобы совесть не ругалась.
— Да, миледи, — пробормотала Агнес.
Марта сунула деревянную ложку, попробовала кончиком языка и скривилась.
— Без соли. Без жира. Без смысла. Вы его чем поднимаете, молитвой?
Одна из девчонок у стола прыснула и тут же зажала рот ладонью.
Агнес покраснела.
— Так велено было. Для слабого желудка.
— Для слабого желудка варят нормальный крепкий бульон и процеживают, а не эту похоронную воду. Яйца есть?
— Есть.
— Хорошие?
Агнес покосилась в сторону кладовой.
— Не все.
— Значит, хорошие тоже есть. Мясо?
— Есть солонина. Курица одна. Кролик вчера был, но его…
— Поняла. Масло?
— Чуть.
— Неправда, — спокойно сказала Марта. — У вас есть масло, просто не для всех. И мёд есть. И хорошая мука есть. И специи, о которых вы, может, даже не знаете. А теперь веди меня в кладовую.
— Миледи, — вмешалась худенькая повариха у стола, — леди Морвен не любит, когда в кладовые…
— Леди Морвен сама велела слушать меня, — ответила Марта. — Или мне снова собрать всех в большом зале?
Никто не захотел проверять, шутит она или нет.
Кладовая была за кухней, через низкий сводчатый проход. Там было холоднее. Сырой воздух пах деревом, солёным мясом, мешками, яблочной кожурой и мышами. На полках стояли кувшины, корзины и тяжёлые глиняные горшки. У стены теснились бочки, на которых мелом были когда-то выведены знаки, теперь почти стёртые. На крюках под самым потолком висели связки лука, сушёная рыба, полосы мяса и мешочки с травами. В углу на соломе лежали репы, морковь, брюква, несколько маленьких кочанов капусты и корзина яблок — сморщенных, но ещё живых. Два мешка с овсом, один с ячменём, один с мукой. На нижней полке — горшки с салом, только прикрытые тряпками. И всё это могло бы внушать спокойствие, если бы не порядок хранения.
Вернее, его отсутствие.
У одной бочки крышка была неплотно закрыта, по краю засохла белёсая соль. На мешке с мукой темнело влажное пятно. Часть репы начала подгнивать прямо с одного бока. Сушёная рыба висела слишком низко, и до неё легко могли дотянуться крысы. А горшок с маслом стоял рядом с чесноком и луком, уже успев впитать весь их дух.
Марта остановилась посреди кладовой и медленно повернула голову.
— Агнес, — очень спокойно сказала она, — ты хранишь продукты так, будто хочешь, чтобы они сами решили, кому из вас жить до весны.
Агнес неловко потёрла ладони.
— Нам с этим что дали, тем и…
— Не ври. Это не бедность. Это дурная привычка. И отсутствие головы над руками.
Она подошла к бочке, подцепила крышку и сунула туда руку. Капуста внутри была мягкая, перекисшая, часть верхнего слоя пошла слизью.
— Это вытащить и перебрать. Верх выбросить.
Агнес вздрогнула.
— Миледи, выбросить? Да это ж…
— Это уже не еда. Это способ устроить половине людей горячку и понос на три дня, а второй половине — работу по уборке.
Фиона тихо, почти неслышно хмыкнула. Марта покосилась на неё и едва заметно шевельнула бровью. Девочка тут же вытянулась.
— Мука, — сказала Марта, подойдя к мешку и сжав в ладони щепоть. — Сырая. Где вы сушите зерно перед помолом?
Агнес замялась.
— Внизу… иногда… если место есть.
— Значит, места нет, а ума ещё меньше.
Она провела пальцем по мясу, висевшему на крюке, понюхала.
— Вот это хорошо. Кто солил?
— Я, миледи, — неуверенно подала голос одна из кухонных девок, веснушчатая, рыжеватая, с быстрыми глазами. — Я с отцом раньше…
— Как тебя зовут?
— Мэри.
— Хорошо, Мэри. Потом поговорим.
У девчонки на лице мелькнуло удивление, почти радость, почти страх.
Марта прошла дальше. На дальней полке стояли три небольших глиняных банки, завязанные тряпицей и шнуром. Она открыла первую — мёд. Настоящий, густой, тёмно-янтарный, с ароматом полевых трав. Открыла вторую — топлёное масло. Открыла третью — сушёный розмарин и чабрец, перемешанные кое-как, но ещё живые.
— А вот и сокровища, — пробормотала она.
— Это для миледи Морвен, — быстро сказала Агнес.
— Теперь это и для милорда. И для меня. Он не поднимется на вашей похоронной каше. И я не собираюсь рожать наследника на воде и постах, как монастырская мышь.
Фиона стояла совсем рядом и от этих слов сперва стала красной, потом белой. Марта заметила, как она уставилась на пол.
— Привыкай, — тихо сказала Марта, не глядя на неё. — В этом доме ещё и не такое услышишь.
Из кухни донёсся металлический лязг, шум, чьи-то торопливые шаги, и в кладовую влетела Мойра Керр, как влетает в курятник лиса, если у лисы есть связка ключей на поясе и дурной нрав. Щёки её уже пылали, маленькие глаза блестели от обиды и злобы, а подбородок упрямо выдавался вперёд.
— Я так и знала! — выпалила она, остановившись в проходе. — Влезли! Влезли в кладовые, будто здесь всё ваше!
Марта даже не вздрогнула.
Она медленно вытерла пальцы о чистое полотно, которое несла Фиона, и только после этого повернулась к экономке.
— На месяц — да.
— На месяц вам дали право ухаживать за милордом, а не хозяйничать как вздумается!
— Я как раз ухаживаю за милордом. Через еду. Через чистоту. Через то, чтобы он не умер от вашей любви к порядкам.
— Вы… — Мойра аж захлебнулась. — Вы не знаете этого дома!
— Уже знаю достаточно, — сказала Марта. — В том числе то, что у вас хорошее масло стоит в стороне, а лэрду вы подаёте воду с запахом кости. Очень трогательная забота.
