Час спустя кухня пахла уже иначе. Всё ещё дымом, всё ещё жаром и потом, но сквозь это наконец пробивался настоящий запах еды. Бульон. Поджаренный на сале лук — совсем чуть, чтобы не задушить желудок. Подсушенный хлеб. Тёплый творог с мёдом для самой Марты. Чистая кипячёная вода, перелитая в вымытый кувшин. И порядок, пусть ещё хлипкий, но уже навязанный.
Когда миска с бульоном была готова, Марта велела налить себе другую — поменьше, но такую же. Потом добавила в свою ложку мёда к творогу, отломила кусок хлеба и только тогда почувствовала, как у неё трясутся пальцы от голода.
Фиона смотрела на неё, будто не верила, что хозяйка станет есть на кухне.
— Что? — спросила Марта, усаживаясь на край лавки.
— Ничего, миледи.
— Тогда сядь рядом и поешь свой кусок.
— Я?.. Нет… я не могу…
— Можешь. Если упадёшь в коридоре с миской, мне от этого легче не станет.
Фиона нерешительно присела на самый край и взяла поданный хлеб так осторожно, словно ей дали не корку, а корону.
Марта попробовала творог. Холодный, кисловатый, живой. Потом бульон. Тёплый, мягкий, слабый ещё, но уже годный.
— Вот, — сказала она. — Уже похоже на еду, а не на месть.
Роб, точивший ножи у окна, ухмыльнулся в рукав. Агнес сделала вид, что не слышала. Мэри улыбнулась едва заметно.
К обеду Марта поняла ещё одну вещь: кухня в замке — это сердце не только еды, но и слухов. Здесь знают всё. Кто с кем спит. Кто что прячет. Кто ночью ходил по верхней галерее. Кто взял лишний кусок масла. Кто уносит в подоле яйца. Кто ездил в деревню и вернулся пьяный. Кто что шепнул у двери леди Морвен. Кто плакал в прачечной. Кто видел соседских людей у брода. Достаточно было молча слушать, пока люди привыкали к её присутствию.
Мойра не возвращалась.
Зато появилась Дженнет.
Она вошла не как дочь экономки, а как женщина, привыкшая, что её здесь хотя бы не выгонят. На ней было тёмно-синее платье, явно лучшее из её нарядов, с чуть более узкими рукавами и лентой в волосах. Лицо было вымыто, глаза ещё чуть припухли, но рот уже снова сложился в ту обиженно-насмешливую линию, за которой скрывается не стыд, а злость.
Она остановилась у двери и оглядела кухню. Марту, сидящую на лавке с пустой миской. Фиону рядом. Агнес у очага. Мэри с ножом. Роба у точильного камня. Взгляд её задержался на миске, приготовленной для Иэна.
— Миледи, — произнесла она, и голос был сладок ровно настолько, чтобы сразу захотелось чем-то уколоть. — Матушка велела узнать, не требуется ли помощь.
— От тебя? — спросила Марта спокойно.
— Я хорошо знаю, что любит милорд.
— В постели, возможно, — согласилась Марта. — А вот в уходе, как выяснилось, не очень.
На кухне кто-то кашлянул слишком резко. Роб отвернулся к ножам. Мэри уткнулась в доску так глубоко, что чуть не отрезала себе палец.
Дженнет вспыхнула.
— Вы…
— Я что? — Марта отставила миску и выпрямилась. — Слушаю.
— Вы ведёте себя… будто всё уже ваше.
— Неправда. Моё — только то, за что я уже взялась. Остальное ещё придётся отмывать.
Дженнет сжала пальцы на переднике.
— Милорд не любит, когда ему перечит.
— Отлично. Значит, у тебя есть шанс помолчать и не раздражать его сегодня.
— Я о нём заботилась!
— Заботятся так, чтобы человек жил. А не так, чтобы к нему привыкали как к мебели.
Дженнет задохнулась от злости. Марта смотрела на неё уже без раздражения — с почти профессиональным интересом. Красивая? Отчасти. Свежая. Полная в себе уверенности деревенской кошки, которую слишком долго гладили за то, что она подставляла живот. Но под всей этой живостью не было главного — ума на долгую дистанцию. Такие опасны в подлостях и слухах, но в большом расчёте тонут быстро.
— Послушай меня, — тихо сказала Марта, вставая. — Если ты надеешься влезть ко мне под руку, в подруги, в жалость или снова под одеяло к милорду, не трать время. Ищи себе другую судьбу. Здесь ты её уже проиграла.
Дженнет побледнела так резко, что стало видно голубую жилку у виска.
— Вы не знаете… ничего.
— Зато я хорошо вижу. Этого достаточно.
Она подошла ближе. Совсем близко.
— И ещё. Если после твоих слёз у меня внезапно пропадут яйца, масло, мёд или чистое полотно, я не стану устраивать красивый суд. Я просто выкину тебя из кухни. А потом подумаю, не пора ли тебе искать мужа в деревне, пока ещё кто-то берёт.
Дженнет уставилась на неё с откровенной ненавистью, а потом развернулась и вышла. На этот раз без слёз. Это было лучше. Гораздо опаснее, но честнее.
— Вот ведь зараза, — пробормотала Марта себе под нос.
— Миледи, — прошептала Фиона, — она мстительная.
— Тем лучше. Значит, зашевелится. У нас с тобой будет на что смотреть.
С готовым бульоном Марта пошла к Иэну сама. Миску она держала осторожно, завернув в полотенце, чтобы не остыло по пути. Фиона несла за ней хлеб, воду и миску поменьше — для неё самой, потому что если не съесть хоть что-то сейчас, она рисковала свалиться прямо на лестнице. Замок днём выглядел ещё непригляднее, чем утром. Теперь, когда первая лихорадка захвата власти схлынула, глаз цеплялся за всё.
На верхней галерее под одним из окон щель была такой, что в неё свободно проходил палец. На лестнице ковровая дорожка истёрлась до нитей, и одна скоба торчала так, что ею можно было вспороть подол. У стены в коридоре, ведущем к покоям свекрови, стояла лавка с треснувшей ножкой. На подоконнике в нише кто-то оставил чашу с засохшей свечой, рядом — брошенную детскую деревянную лошадку без колеса. В углу было сыро, и от камня тянуло плесенью.
Всё это не было величественной разрухой, о которой любят писать трусы, никогда не отмывавшие по-настоящему грязный дом. Нет. Это была обычная, раздражающая, утомительная бытовая распущенность. Дом не умирал красиво. Дом просто давно перестали любить руками.
— Мы тут умрём не от врагов, а от щелей и дури, — пробормотала Марта, перехватывая миску удобнее.
— Что, миледи? — переспросила Фиона.
— Ничего. Думаю, с чего начать после кухни.
— С каминов, может? На верхнем этаже дымит сильно.
— Запомнила. Молодец.
Когда они вошли к Иэну, он лежал на боку, как Марта велела, чтобы разгрузить спину. Но не спал. Он вообще, кажется, не умел сейчас спать спокойно — слишком внимательно поднял голову, услышав шаги, слишком быстро нашёл её глазами.
