— Хорошо.
— И ещё… — он задержал её взглядом. — Не ходите в дальний овин одна. Там гнилые доски и такие же люди временами шастают.
— Это ревность или забота?
— Это желание не потерять единственного человека в этом доме, который умеет делать съедобный бульон.
— Как трогательно, — сказала Марта. — Ладно. Постараюсь не провалиться в навоз раньше времени.
Во дворе её ударил ветер. Резкий, влажный, с реки. Он взъерошил подол платья, дёрнул плащ, холодом прошёлся по щекам. Небо висело низко, серо-свинцовое, будто собиралось либо на дождь, либо на мокрый снег. Под ногами в лужах темнела талая грязь, смешанная с соломой, навозом и золой. Камни двора были неровные, местами выпученные, между ними росла жёсткая весенняя трава.
Замок снаружи был ещё красивее в своей суровости и ещё печальнее в своей запущенности. Две башни. Высокая стена. Ворота с тяжёлой решёткой. Деревянные галереи под крышами. Узкие окна. Чёрные полосы дыма над некоторыми бойницами. И везде следы того, что дом жил не хозяином, а привычкой. У конюшни перекосилась дверца. У колодца лопнула обвязка на одном из колёсиков. У стены стояли две старые бочки, в которых скопилась дождевая вода с плавающей соломой и прошлогодними листьями. У коптильни провисла верёвка. На краю двора грудой лежали поломанные ящики, которые можно было бы пустить в дело, но никто не удосужился.
Алан оказался широкоплечим молодым мужчиной лет двадцати пяти, с рыжеватой щетиной, спокойными серыми глазами и руками конюха — большими, тёмными, в трещинах от холода и работы. Он шёл рядом, не забегая вперёд и не пытаясь услужить лишним словом. Это Марту устроило сразу.
— Конюшня, — сказала она.
В конюшне пахло так, что нормальный человек поморщился бы, но Марта, выросшая не на одних больничных коридорах, а ещё и на деревенских дворах, почувствовала в этом запахе не мерзость, а информацию. Сено. Тёплое конское тело. Моча. Навоз. Мокрая кожа сбруи. Старая солома. И ещё — сырость. Лишняя сырость.
Лошади стояли не худые, но тусклые. Не вычищенные как следует. У одной сбилась подкова, у другой в холке уже тёр ремень. Сено в ясли накидали кое-как, и добрая часть его уже затопталась копытами.
— Кто следит? — спросила Марта.
— Я, Том, ещё двое мальчишек, — ответил Алан.
— А кто главный?
Он помолчал.
— Раньше милорд. Потом… никто толком.
Марта кивнула. Именно так и выглядит дом без хозяина: не голодный, не нищий, просто не собранный в кулак.
— Сбрую сушите плохо.
Алан глянул на ремни, потом на неё.
— Есть такое.
— Будет гнить. А потом треснет в дороге не вовремя. Мне это не нравится.
— И нам не нравится, миледи.
— Тогда почему не чините?
Он пожал плечом.
— Кожу берегут. Сказано — носить до конца.
— Угу. Пока лошадь не грохнется или человек не вылетит в канаву.
Она провела ладонью по гриве гнедой кобылы. Та фыркнула в плечо, тёплым влажным дыханием. Марта невольно улыбнулась — впервые за день не от сарказма, а просто так. Живое существо было честнее большей части людей в этом доме.
Из конюшни они пошли к коптильне, к сараям, к овину, потом дальше, за внутреннюю стену, откуда уже виднелась деревня.
Деревня лежала ниже замка, у дороги, уходящей к реке. Несколько десятков домов — крытых дранкой, торфом, где-то соломой; чёрные от дождей и дыма, с низкими окнами, с кривыми плетнями, с сараями, курятниками, маленькими огородами, пока ещё голыми после зимы. Из труб шёл дым — редкий, серый, слабый. Не дым богатого очага, где варят много. Дым выживания.
— Сколько здесь дворов? — спросила Марта.
— Двадцать шесть было. Три пустых стоят после зимы.
— Умерли?
— Один дом весь с горячки. В одном мужика снегом придавило в лесу. В одном ушли к родне ниже по реке.
Марта поджала губы.
— А рыба?
— Есть, если брать сетью. Но зимой реже. Сейчас лосось скоро пойдёт. Если соседи не полезут.
— Соседи лезут и в реку?
— Если могут — везде лезут.
Он не сказал имени соседнего лорда, и Марта это отметила. Значит, тут и само имя уже пахнет бедой.
В одном из дворов, мимо которого они проходили, женщина вывешивала на верёвку серые, жёсткие рубахи. Увидев Марту, она сперва замерла, потом неловко присела. Лицо у неё было узкое, с потрескавшимися губами и глазами человека, который давно перестал ожидать хороших вестей от господ.
— Миледи.
— Как тебя зовут?
— Элис, миледи.
— Сколько у тебя детей, Элис?
Женщина растерялась от вопроса.
— Трое… двое живых.
Марта коротко кивнула. У крайнего сарая сидел старик, чинивший сеть; возле него — мальчик с красными ушами и босыми ногами в деревянных башмаках. У колодца две девчонки таскали воду, смеясь сквозь ветер. У забора мальчишка строгал палку ножом. В одном окне мелькнула старуха, завёрнутая в платок так плотно, будто сама стала частью этой стены.
Деревня была бедной. Но не сломанной. И это радовало.
Здесь ещё можно было работать.
На обратном пути они завернули к небольшому саду за стеной замка. Сад был запущен, но деревья — живы. Старые яблони, груши, один куст чёрной смородины, заросшие дорожки, мох на камнях, поломанная решётка. Если всё это обрезать, расчистить, перекопать и подлатать, из этого можно было сделать не роскошь, но достаток. А рядом, ниже, шёл склон к пасеке. Пустой.
Марта остановилась.
Шесть старых колод. Три совсем развалились. Две ещё стояли. Одна была перекошена. Пчёл сейчас не было — рано, холодно. Но по сухим остаткам воска, по запаху старого дерева и дымка, въевшегося в крышки, она поняла: пасека здесь была. И когда-то приличная.
Она подошла ближе, присела, провела пальцами по шероховатой древесине.
Перед глазами сразу вспыхнуло — дед в старой холщовой рубахе, сетка на лице, дымарь в руке. Шорох пчёл. Солнечный жар. Воск, тёплый под пальцами. И дедов голос: «Не суетись. Пчела суету чует. Если руки дрожат, лучше иди воды попей и вернись позже».
— У вас тут пчёлы были, — тихо сказала Марта.
— Были, — ответил Алан. — После прошлого холодного года почти всё ушло. Да и некому толком.
