— Пахнет подозрительно хорошо, — сказал он вместо приветствия.
— Привыкайте. Это всего лишь еда, а не второе пришествие.
— В этом доме между первым и вторым иногда разницы немного.
Она поставила миску на столик, поправила подушку у него за спиной и села рядом на скамью.
Теперь, при дневном свете, он выглядел ещё резче. После умывания и стрижки лицо словно вырезали из более твёрдого дерева. Тёмные брови. Чёткий нос. Щетина, уже отросшая чуть сильнее, но теперь аккуратная. Под глазами тени, на щеках слабый сероватый оттенок истощения. И всё равно — не беспомощность. В нём, даже лежачем, было что-то собранное, опасное. Мужчина не рухнул. Его пригнули. Разница огромная.
— Что вы сделали? — спросил он, глядя то на миску, то на её лицо.
— Поругалась с половиной кухни, унизила Мойру, напугала Дженнет, нашла нормальный мёд, приличное масло, съедобный творог и пару рук, из которых ещё можно сделать толк. Начало, в общем, бодрое.
Угол его рта дёрнулся.
— Боюсь представить, что вы считаете трудным днём.
— Обычно это день, когда человек умирает у тебя в руках, а потом родственники жалуются на тон. На вашем фоне — курорт.
Он посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Вы снова говорите странно.
— Вы снова слишком любопытны для больного.
Она подала ему миску. Он взял её осторожно, и Марта тут же увидела, как дрогнули мышцы предплечья. Слабость. Но уже не та липкая, болезненная безвольность вчерашнего дня. Сегодня он был собраннее. Даже боль не съедала его лицо так открыто — пряталась под скулами, в тени века, в том, как напрягалась шея.
Он поднёс ложку к губам, попробовал и замер.
Секунда.
Вторая.
Третья.
Марта терпеливо ждала.
— Ну? — спросила она наконец. — Не бойтесь, это не яд. Пока что.
— Это… — Он помолчал. — Это вкусно.
— Неужели? Какая неожиданность. Оказывается, курица, соль и мозги дают результат.
— Вы оскорбляете мою кухню.
— Нет, это она сама себя оскорбляла много месяцев.
Он съел ещё ложку. Потом ещё. И Марта смотрела на это с тем самым профессиональным удовлетворением, которое вряд ли когда-нибудь могла бы понять юная романтическая дурочка. Для неё красивым было не то, как мужчина смотрит в окно с ветром в волосах. Красивым было, когда он после недель или месяцев вялого угасания вдруг ест и не морщится. Когда глотает с аппетитом, пусть маленьким. Когда тело, наконец, начинает соглашаться жить.
— Медленнее, — сказала она. — Не хватайте сразу, потом будет плохо.
— Вы умеете убить любое удовольствие.
— Нет. Я умею его дозировать.
Она сама взяла свою миску и начала есть творог с мёдом. Творог был плотный, зернистый, с живой кислинкой; мёд — густой, пахнущий чабрецом и летом. На языке вкус отозвался так остро, что на секунду потеплело в груди. Иэн заметил это, конечно.
— Вам самой, похоже, тоже не мешало поесть.
— Мне много чего не мешало бы. Горячую ванну, сон, нормальную обувь и право не играть богомольную овцу. Но начнём с творога.
Он смотрел, как она ест, и в этом взгляде уже не было вчерашней настороженной злобы. Не было доверия — нет. Но было что-то почти опаснее: внимание взрослого мужчины, который вдруг увидел в навязанной ему девочке не обузу, а силу. А такие вещи всегда меняют воздух между людьми.
— Мать приходила ещё? — спросила Марта.
— Нет. Но пришлёт кого-нибудь следить.
— Пусть. Мне полезно иметь зрителей.
— А если она решит, что вы слишком быстро захватываете дом?
Марта слизнула каплю мёда с ложки и посмотрела на него.
— Я не захватываю дом. Я вытаскиваю его за волосы из помойной ямы. Разница принципиальная.
— Для вас, может быть.
— И для неё скоро тоже станет.
Он помолчал.
— Вы думаете, она не желает мне добра?
— Желает, — сказала Марта сразу. — Но по-своему. Ваша мать любит не только власть. Она любит результат. Род. Имя. Наследие. Порядок. Просто она решила, что достойная смерть лучше унизительной жизни. А я с этим не согласна. Вот и всё.
Иэн медленно опустил взгляд в миску.
— Она была другой, пока отец был жив.
— Все мы были кем-то другими, пока нас не начала жрать жизнь.
Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Потом тихо сказал:
— И кто сожрал вас?
Марта на секунду замерла. Не от боли — от неожиданности. Вопрос был задан без язвительности. Просто как факт. И отвечать на него честно она не собиралась. Ещё рано. Слишком рано.
— Недосып, идиоты и дурной нрав, — сухо ответила она. — Ешьте.
Он хмыкнул. И послушался.
После еды Марта осмотрела ногу, сменила повязку на одном воспалённом участке, проверила пролежни на спине. Чистые ткани уже делали своё дело — краснота не ушла, но кожа выглядела живее. Мёд на ранке лёг ровно, от воспалённого места уже не шёл тот мерзкий запах мокрой гнили, который ударил ей ночью. Иэн терпеливо сносил осмотр, только раз стиснул зубы так, что по скуле побежала тень.
— Больно? — спросила она, не поднимая головы.
— Неприятно, — процедил он.
— Это хороший знак.
— Не уверен, что разделяю ваш вкус к страданию.
— У меня нет вкуса к страданию. У меня есть вкус к результату.
Она поднялась, вытерла руки, велела Фионе унести посуду и принести ещё кипячёной воды.
— А теперь я хочу увидеть двор, хозяйственные постройки и деревню.
Иэн посмотрел на неё с явным сомнением.
— Сегодня?
— Именно. Пока не стемнело. И пока Мойра не успела спрятать от меня половину грязного белья и недостающих кур.
— Вы думаете, она прячет кур?
— Я думаю, она прячет не только кур. Но начну с малого.
Он неожиданно усмехнулся — коротко, почти устало, но уже привычнее.
— Возьмите Алана, — сказал он. — Того парня, что утром катил кресло. Он из конюшни. Молчит больше, чем врёт. И знает двор.
