Агнес шумно сглотнула. Мэри опустила голову так быстро, что прядь волос прилипла к щеке.
Мойра сделала шаг вперёд.
— Это я здесь много лет держу хозяйство!
— Именно. И результат я вижу вокруг, — так же ровно ответила Марта. — Половина запасов хранится как попало, кухня в жире, у больного хозяина пролежни, а его бывшая грелка ходит по залу с видом обиженной невесты. Хочешь поспорить — давай с facts, а не с криком.
Мойра уставилась на неё непонимающе, но тон почувствовала.
— Не смейте так говорить о моей дочери!
— А мне и не надо много говорить. За меня уже всё сказало лицо вашего милорда, когда он вспомнил, как о нём «заботились».
Мойра покраснела ещё сильнее, если это вообще было возможно.
— Вы ещё пожалеете—
— Вот когда пожалею, тогда и обсудим, — отрезала Марта. — А сейчас отойди от двери и дай людям дышать.
Экономка не отошла.
Тогда Марта шагнула сама. Небольшая, худенькая в своём тёмном платье, с плотно убранными волосами и молитвенником под рукой, она не выглядела опасной. Но в ней было то, что Мойра не умела считывать вовремя: спокойствие человека, привыкшего стоять у каталок, когда вокруг визжат, молятся, падают в обморок и спорят о бумагах. После такого крик экономки был просто плохим шумом.
— Мойра, — тихо сказала Марта, глядя ей прямо в глаза, — если ты ещё раз влетишь ко мне в таком тоне при людях, я заставлю тебя самой вынимать гнилую капусту из бочки до локтей. И делать это ты будешь молча. Ты меня поняла?
На кухне, кажется, перестали даже дышать.
Мойра смотрела на неё, будто не верила, что кто-то смеет так с ней говорить в её владениях. Потом дёрнула ртом.
— Я доложу миледи Морвен.
— Конечно. И заодно передай, что у меня к ней разговор после того, как я накормлю её сына так, чтобы он впервые за долгое время поел не для вида.
Экономка развернулась так резко, что связка ключей на её поясе звякнула, как маленький злой колокол.
Когда она ушла, Агнес выдохнула первой. Так шумно, будто её прижали коленом к груди и отпустили.
Марта оглядела кухню и кладовую заново.
— Так, — сказала она уже другим тоном, рабочим. — Слушайте все. Сейчас делаем не обычный позор, а еду.
Несколько голов поднялись.
— Для милорда — крепкий бульон. Курица есть? Хорошо. Кости, мясо, немного моркови, лук, корень, если найдёте, и соль. Без этой вашей утопленной репы. Яйца — два. Масло — ложку. И хлеб подсушить, а не подать мокрым кирпичом.
— А для вас, миледи? — тихо спросила Фиона.
Марта на секунду замолчала. Её собственный желудок в этот момент как раз болезненно напомнил, что с утра у неё была только вода и злость.
— Для меня то же. И ещё мягкий творог, если есть. И яблоко. И не смотри так, будто я попросила павлина в меду. Здесь есть еда, просто вы её прячете от самих себя.
— Творог есть, — отозвалась Мэри. — В малом горшке, в прохладе. Я вчера ставила.
— Умница. Неси.
Марта сама засучила рукава. Шерсть платья была грубая, но чистая, манжеты уже начали впитывать запах кухни. Она подошла к разделочному столу, взяла нож и покрутила его в руке.
— Это что, нож или тупая молитва?
Парень у колоды невольно ухмыльнулся.
— Он точится, миледи, — сказал он.
— Имя?
— Роб.
— Роб, сегодня после полудня точишь все ножи. Все. И если я ещё раз увижу, что мясо здесь не режут, а мучают, ты будешь брить ими самого себя.
Роб не удержался и хмыкнул уже в голос. Остальные втянули головы, ожидая, не рассердится ли хозяйка. Но Марта только сунула нож ему обратно рукоятью вперёд.
— Ты понял.
— Понял, миледи.
Она открыла бочку с водой, принюхалась.
— Эту вылить. Кувшины вымыть. Носить свежую и накрывать. Если человек пьёт тухлую воду, он потом и выглядит как человек, которому всё равно.
Пока она говорила, пока переставляла, нюхала, пробовала, показывала, кухня постепенно оживала уже не от страха, а от движения. Агнес не спорила — она только нервно отдувалась и торопилась выполнять. Мэри, наоборот, будто проснулась: принесла хороший творог, яйца, чистую миску, даже деревянную ложку вытерла до сухого блеска. Роб потащил ножи к камню. Две девчонки начали выносить испорченную капусту в ведре, морщась и ругаясь шёпотом. Фиона металась между очагом, столом и дверью, стараясь успевать за каждой командой и краснея каждый раз, когда Марта называла её по имени, а не «эй, ты».
Марта работала среди них так, будто всегда здесь была. Не потому, что играла хозяйку. Потому, что иначе не умела. Когда дело развалено, кто-то должен встать в середину и начать собирать его руками. Хоть бы и чужими.
Она сама выбрала курицу — небольшую, худую, но ещё годную. Сама показала, как снимать лишний жир и не выбрасывать шеи и крылья. Сама велела процеживать первый бульон и не лениться снимать пену.
— Это не для того, чтобы красиво, — сказала она Агнес, видя, как та сердито дёргает губой. — Это для того, чтобы он ел и желудок не выворачивался. Поняла?
— Поняла, миледи.
— Хорошо. Масло потом. Не в начале. И яйцо вбить, когда чуть остынет, а не в кипяток, если не хочешь подать милорду варёные хлопья.
Марта говорила, помешивая ложкой, и сама удивлялась, как быстро руки вспоминают не только больничное, но и бабушкино. Деревянная ложка ложилась в ладонь как надо. Запах куриного бульона, когда он начал наконец идти мясом, а не голой водой, будто открыл в памяти лето: кухню у бабки, белёную печь, кастрюлю на плите, где томился суп с домашней лапшой, яблоневый сад за окном и дым от костра, на котором дед коптил рыбу. Тогда ей было двенадцать, потом шестнадцать, потом двадцать, и казалось, что всё это — просто дачное, деревенское, тёплое прошлое, которое не пригодится в городе. А пригодилось. Ещё как.
— Миледи, — нерешительно спросила Мэри, пока чистила морковь, — а почему милорду раньше нельзя было масло?
— Потому что кто-то перепутал слабость с очищением, — ответила Марта. — Если человек истощён, ему нужен жир. Не много. Не сразу полковшика. Но нужен. И белок нужен. И чистота. И тепло. И чтобы на него не смотрели как на уже похороненного.
Мэри посмотрела в сторону.
— У нас тут давно так.
— Именно, — сказала Марта.
