Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Я выходил во двор, вместе с золотистым ураганом по имени Барон. Мы уходили подальше от людских троп, к теплотрассам или в заброшенный сквер за гаражами. Там, в радиусе поводка, я отдыхал. Мой ментальный приемник замолкал, глушимый собачьим позитивом, и я мог просто дышать, не чувствуя, как у соседа с пятого этажа чешется, простите, геморрой, а у кассирши в ларьке болит зуб.

В восемь вечера я выходил на линию.

Белая «Октавия» перестала быть просто куском железа. Я выучил её капризы. Знал, что вторая передача любит нежность, а сцепление схватывает в самом конце. Я помыл её сам, руками, на мойке самообслуживания, вычистив каждый сантиметр пыли из дефлекторов.

Результат не заставил себя ждать.

Я открыл профиль водителя. Цифры радовали глаз перфекциониста.

Рейтинг: 4.89.

Вместо «грубый хам» в отзывах появились совсем другие эпитеты: «вежливый», «помог с сумками», «в салоне чисто», «не болтает лишнего».

Гена Петров был ленивым извозчиком. Макс Викторов стал логистическим оператором в единственном числе.

Я перестал брать всё подряд. Я научился фильтровать заказы, вычисляя «пустышки» за километр, изучил тайминги МКАДа лучше, чем биржевые сводки. Знал, что в пятницу вечером соваться на вылетные магистрали — самоубийство, а вот поперечные связки и хорды летят. Я охотился на аэропорты как хищник. Домодедово, Внуково и Шарик — мои золотые жилы. Длинное плечо, высокий ценник и часто чай.

Итог недели — тридцать восемь тысяч рублей. Чистыми.

Для Москвы моих прошлых лет это был чек за скромный ужин с вином, а может и без. Для Серпухова и Гены — это была победа. Это были частично закрытые дыры в бюджете, полная морозилка еды и даже небольшая, греющая душу «подушка», спрятанная всё в том же многострадальном носке.

— Растем, Геннадий, — сказал я своему отражению в зеркале заднего вида, заступая на очередную смену. — Еще немного, и купим тебе нормальные джинсы.

А потом случился заказ от «Меги».

Они сели в машину молча, принеся с собой запах дорогих бутиков, фудкорта и наэлектризованного напряжения.

Точка Б — Чехов. Дальний край, почти соседний город. Ехать минут сорок по свободной трассе.

«Дима и Настя».

Я глянул в зеркало. Красивые. Молодые, лет по двадцать пять, не больше. Одеты стильно, но без пафоса: оверсайз худи, джинсы, и — забавная деталь — абсолютно одинаковые белые «Джорданы» на ногах. Парный лук. Милота, которая обычно вызывает умиление.

Только сейчас от них фонило так, что у меня свело скулы.

Они сидели на заднем сидении, каждый у своего окна, оставив между собой пространство, достаточное, чтобы там поместился слон. Дима уткнулся в телефон, яростно скролля ленту. Настя смотрела в темноту за окном, скрестив руки на груди. Закрытая поза. Броня.

«Интерфейс» выдал полную диагностику за секунду.

От неё шла волна ледяной обиды. Такой детской, но острой, когда тебе кажется, что весь мир против тебя, а самый близкий человек — предатель. «Он меня не слышит. Ему плевать. Я для него пустое место».

От него — глухое раздражение, смешанное с непониманием. Он искренне не врубался, что произошло. «Опять началось. Чего она дуется? Нормально же ходили».

Но под этим слоем мусора, где-то глубоко, билась теплая и мощная пульсация. Любовь. Они любили друг друга до одури, до дрожи в коленях. Просто сейчас оба были слишком гордыми, чтобы это признать.

Мы выехали на трассу. Шум шин заполнил салон.

— Мог бы и спросить, — вдруг тихо, но отчетливо произнесла Настя, не поворачивая головы.

Дима не отрывался от экрана, но я почувствовал, как его мышцы напряглись.

— Что спросить? — буркнул он.

— Что я выбрала. Я два часа мерила эти джинсы. А ты даже голову не поднял.

— Я работал, Насть. У меня проект горит, заказчик в телеге мозг выносит. Я же говорил.

— Конечно. У тебя всегда заказчик. А я так, мебель. Постояла, померила и положила обратно.

— Да купила бы! Карта у тебя есть. В чем проблема?

— Проблема не в карте, Дима! — её голос дрогнул, поднявшись на октаву. — Проблема в том, что ты два часа пялился в телефон! Тебе вообще плевать, как я выгляжу!

— Мне не плевать! Но если я не отвечу этому дебилу, у нас не будет денег на твои джинсы!

Искра. Вспышка.

Салон наполнился ядовитым свечением взаимных претензий. Это было так знакомо, что меня передернуло.

В голове щелкнул переключатель.

Алина.

Первая жена. Еще до миллиардов, до «Форбса», до Ритки с её надутыми губами. Мы были такими же. Молодыми, голодными до жизни. Я строил империю, ночевал в офисе, жил с телефоном в руке. Она ждала. Готовила ужины, которые остывали. Покупала платья, которые я не замечал. Пыталась рассказать мне про свой день, а я кивал, думая о работе.

«Макс, ты здесь?» — спрашивала она.

«Я здесь, детка, просто устал», — врал я, не отрываясь от ноутбука.

Она ушла тихо. Без скандалов и битья посуды. Просто однажды я пришел домой, а шкаф пуст. И записка на столе: «Я устала быть одинокой вдвоем».

Это была не измена. Это было хуже — равнодушие, замаскированное под занятость. Я тогда даже не понял. Пожал плечами, оправдывая себя — баба с возу, кобыле легче. И только спустя годы, лежа ночью в пустой постели за полсотни долларов, я чувствовал, как где-то под ребрами ноет фантомная боль.

— А та переписка? — продолжала Настя, переходя в наступление. — Кто такая «Лена Дизайн»? Почему она шлёт тебе смайлики в десять вечера?

— Это дизайнер! Мы макет обсуждаем! Смайлик — это просто «ок»! Ты совсем уже?

— Не ори на меня!

Ревность. Жгучая и бессмысленная, родившаяся из неуверенности. Она чувствовала, что теряет контакт с ним, и её мозг подсовывал самые простые объяснения: другая баба.

Я вел машину, глядя на убегающую разметку, и чувствовал себя зрителем в первом ряду театра абсурда. Хотелось нажать на тормоз, повернуться и гаркнуть: «Да заткнитесь вы оба и поцелуйтесь! Вы же жить друг без друга не можете!».

Но я таксист. Мое дело — везти и молчать.

Или нет?

Дима засопел, демонстративно отвернувшись к окну и снова уткнулся в телефон. Настя шмыгнула носом, вытирая злую слезу. В воздухе повисла бетонная плита молчания. Самая страшная стадия ссоры. Когда слова кончились, и начинается строительство стен.

Если они сейчас доедут до дома в такой тишине, вечер закончится тем, что кто-то уйдет спать на диван. А завтра утром холод станет еще крепче.

Я чуть убавил музыку.

— У меня друг был, — сказал я ровным голосом, глядя на дорогу. — Серёгой звали. Гордый — страсть.

Пассажиры замерли. Вторжение водителя в их приватную войну было неожиданным. Обычно таксисты либо молчат, либо травят байки про политику.

— Тоже с женой как-то поругался. Из-за ерунды какой-то, даже не помню. Вроде она суп пересолила, а он сказал, что у мамы вкуснее. Ну, слово за слово…

Я сделал паузу, перестраиваясь в правый ряд. В зеркале я видел, что Настя перестала теребить ремешок сумки и прислушалась. Дима тоже скосил глаза на мой затылок.

— Она обиделась. Молчит. Он думает: «Чего я первый пойду? Я ж мужик, я правду сказал». Тоже молчит. День молчат. Два. Неделю. Живут в одной квартире, спят в одной кровати, но как чужие. Смс-ками общаются: «Купи хлеб», «Забери ребенка».

— А потом месяц прошел. И она собрала вещи. Сказала, что не может жить с роботом. Он тогда только плечами пожал. Думал — попугает и вернется. А она не вернулась. Замуж вышла через год, счастливая ходит.

В салоне стало тихо. Даже шум мотора казался приглушенным.

— А Серёга? — хрипло спросил Дима. Он даже телефон опустил.

— А что Серёга… — я усмехнулся, глядя на свое отражение в темном лобовом стекле. — Серёга потом признался по пьяни. Сказал, что через день уже жалел. Хотел подойти, обнять, сказать: «Дурак я, прости». Но гордость, она ж как кость в горле. Не проглотить, не выплюнуть. Думал — само рассосется. А оно не рассосалось. Оно сгнило.