Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр

— Завтра на воду? — спросил он.

Я покачал головой:

— Сегодня. Ночью.

Егорка удивлённо посмотрел на меня:

— Ночью? Зачем?

— Потому что рыба ночью выходит кормиться на отмели, — ответил я. — И потому что у нас осталось пять дней. Каждый час на счёту.

Егорка кивнул медленно, соглашаясь.

— Отдохни пару часов, — сказал я. — Поешь. В полночь выходим.

Он встал, пошёл к трапезной.

Я остался сидеть на берегу, глядя на воду.

Река текла — спокойно, мерно, бесконечно.

«Пять дней. Одна бочка. Десять рублей серебром».

«Я сделаю это».

Вечер.

Солнце садилось за лес, окрашивая реку в медный цвет. Воздух становился прохладнее, тяжелее. Над водой начинал стелиться туман — тонкими прозрачными слоями, как дым.

Я сидел на монастырском причале, глядя на воду.

Уставший. Грязный. Руки в смоле, одежда в пятнах дёгтя, мышцы ноют от работы.

Но готовый.

Челн починен. Бредень сделан. Инструменты на месте.

«Осталось поймать рыбу».

Егорка сидел рядом, жуя краюху хлеба, которую принёс из трапезной. Молчал, думал о чём-то своём.

Вдалеке, выше по течению, показалась лодка.

Монастырская. Плоскодонка с двумя гребцами. Они возвращались с промысла — медленно, устало, лодка сидела высоко в воде.

Пустая.

Лодка причалила к соседнему пирсу. Рыбаки — двое мужиков средних лет, в потрёпанных рясах — вылезли на берег, вытащили лодку, начали разбирать снасти.

Один из них заметил нас, кивнул Егорке, подошёл.

Мрачное лицо. Усталые глаза.

— Егорка, — поздоровался он. — Панкрат говорит, ты с этим парнем ловить собрался? — Он кивнул на меня.

— Да, дядя Лука, — ответил Егорка. — Сегодня ночью выходим.

Лука покачал головой, присел на корточки рядом с нами.

— Зря стараетесь, парни, — сказал он тихо, глядя на воду. — Река «встала». Третий день пусто. Даже мелочь ушла. Вода «мёртвая».

Егорка замер, краюха хлеба застыла на полпути ко рту.

— Как мёртвая? — спросил он.

Лука пожал плечами:

— А так. Была рыба — нет рыбы. Мы сегодня шесть часов сети тянули. Знаешь, сколько поймали? — Он поднял руку, показал три пальца. — Три плотвицы. Три! На шесть часов работы!

Он сплюнул в воду.

— Вчера — то же самое. Позавчера — то же. Река встала. Рыба ушла. Куда — не знаю. Может, глубже. Может, вообще вниз по течению ушла. — Он посмотрел на меня. — Так что не трать силы, парень. Сейчас не сезон. Вода мёртвая.

Он встал, похлопал Егорку по плечу и пошёл обратно к своей лодке.

Егорка медленно опустил хлеб, повернулся ко мне.

Лицо осунулось. Глаза потухли.

— Мирон… — начал он тихо. — Если река правда мёртвая… Если рыбы нет… Всё, что мы сделали… Челн, сети… Всё зря?

Я не ответил сразу.

Смотрел на воду — на спокойную, тёмную, текущую поверхность.

«Мёртвая река».

Это знакомо.

Глеб-рыболов сталкивался с этим десятки раз. Вода выглядит живой, течёт, шумит, но рыбы в ней нет. Как будто река опустела.

Но она не пустая.

Рыба просто ушла туда, где её не видно.

Я вспомнил турнир. Финский залив. Эхолот, показывающий пустоту на мели. И глубокую яму, где стояла вся рыба — под термоклином, в холодном слое, где её никто не искал.

«Они ищут там, где рыба была».

«Я знаю, куда она ушла».

Я вспомнил Перекат. Глубокую яму за «зубцом» — там, где вода била в скалу, создавая обратное течение и водоворот.

Там была глубина. Холодная вода. Укрытие.

«Рыба стоит глубоко. Под термоклином. У Переката».

Я вспомнил момент, когда тонул. Когда верёвка тянула меня вниз. Когда я видел рыбу.

Золотые ауры. Десятки. Сотни. Под водой, в глубине, там, где свет не доходил.

«Я видел это один раз, когда тонул».

«Я не знаю, как это повторить. Не знаю, как включить Дар снова».

«Но я знаю, где искать».

Я выдохнул, повернулся к Егорке.

— Река не мёртвая, — сказал я твёрдо. — Просто все ищут не там.

Егорка нахмурился:

— Не там?

Я встал, подошёл к краю причала, посмотрел вниз по течению — туда, где за поворотом виднелся Перекат.

Вода там кипела белой пеной. Шумела. Била в скалы.

— Они ищут на мели, — сказал я, не оборачиваясь. — На отмелях, у берега, где рыба кормится летом. Но сейчас не лето. Вода остыла. Рыба ушла глубже — туда, где вода холоднее, где течение слабее, где есть укрытие.

Я повернулся к Егорке:

— Она стоит у Переката. В яме за «зубцом». Глубоко. Под холодным слоем. Там, куда никто не лезет, потому что опасно.

Егорка встал, подошёл ко мне, посмотрел на Перекат.

— Ты… уверен? — спросил он тихо.

Я вспомнил золотые ауры. Сотни рыб, стоящих в глубине, невидимых для обычных глаз.

«Я видел это. Один раз. Но я видел».

— Уверен, — ответил я.

Егорка молчал, переваривая.

Потом выдохнул, кивнул:

— Ладно. Ты пока не врал. Если говоришь — там рыба, значит, там рыба. — Он посмотрел на заходящее солнце. — Когда выходим?

Я посмотрел на небо. Солнце почти скрылось за горизонтом. Сумерки сгущались.

— Через час, — сказал я. — Как стемнеет. Рыба ночью выходит из ямы кормиться. Мы встретим её на выходе.

Егорка кивнул.

— Что мне делать?

— Отдыхай. Поешь ещё. В полночь будем грести до рассвета. Нужны силы.

Егорка ушёл в трапезную.

Я остался на причале.

Смотрел на Перекат — на белую пену, на тёмные скалы, на кипящую воду.

«Там. За зубцом. В яме».

«Там стоит рыба».

«Я видел её. Один раз. Когда умирал».

«И я найду её снова. Без Дара. Просто зная, где искать».

Я сжал кулаки, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

«Пять дней. Одна бочка. Десять рублей серебром».

«Завтра утром я вернусь с уловом. Или не вернусь вообще».

Солнце скрылось за горизонт. Сумерки перешли в ночь. Первые звёзды зажглись над рекой.

Егорка вернулся, молча кивнул мне. Готов.

Мы начали грузить снасти в челн.

Бредень — свёрнутый, тяжёлый, пропитанный смолой. Вёсла — два длинных. Черпак — на случай, если придётся вычерпывать воду. Верёвка — запасная, крепкая. Нож — за поясом.

Глава 9

Мы столкнули отремонтированный челн в воду.

Тяжёлый, чёрный от смолы, уродливый, но крепкий. Он качнулся на волнах, осел под нашим весом — глубоко, но уверенно.

Бредень лежал на дне лодки — свёрнутый, пропитанный смолой, жёсткий. Вёсла — на уключинах. Всё готово.

Я уже взялся за вёсла, готовясь оттолкнуться от причала, когда с берега донёсся окрик:

— Мирон! Погоди!

Я обернулся.

С причала спускался монах Агапит, монастырский учётчик. Худой, сутулый мужик лет сорока, в потрёпанной рясе. В руках — восковые таблички и палочка для записей.

Он подошёл к краю причала, посмотрел на нас сверху вниз — строго, по-чиновничьи.

— Помните, Мирон, — сказал он, поднимая палец. — Охранная грамота монастыря действует только до Красной вешки!

Он указал рукой вниз по течению — туда, где на берегу стояла деревянная вешка, выкрашенная красной охрой.

— Дальше — вода Авиновых. Ваша ответственность. — Агапит посмотрел мне в глаза. — Я смогу записать улов, только когда вернётесь к нашему берегу. Если вас остановят на их воде — монастырь вас не прикроет. Понятно?

Я кивнул.

«Понял. Защита — только у стен. Дальше — мы одни».

— Понятно, — ответил я громко. — Вернёмся до рассвета.

Агапит кивнул, недовольно поджав губы, развернулся и пошёл обратно к кельям, бормоча что-то себе под нос про «безумцев» и «Перекат».

Я посмотрел на Красную вешку.

Она стояла метрах в двухстах вниз по течению — чёткая граница. До неё — монастырская вода. За ней — территория Авиновых.

Перекат был дальше. Намного дальше.

На воде Касьяна.

Егорка сидел на носу, молча глядя на вешку, потом на меня.

— Мирон, — сказал он тихо. — А если Касьян нас там увидит?

Я взял вёсла, оттолкнулся от причала.