Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Дом тринадцать. Старорежимный доходный красавец, пять этажей, всего четыре квартиры. Мой личный форт Нокс, который теперь превратился в неприступную крепость.

Я парковался в соседнем переулке, глушил мотор и наблюдал.

Память Макса Викторова была избирательна. То она подкидывала факты с точностью швейцарского хронометра. То светилась белыми пятнами — бывало, элементарный факт не мог вспомнить. Но сейчас она была благосклонна. Подъезд — домофон, код 2847. Я сам его выбирал, это дата рождения моего деда — второе августа сорок седьмого. Камера над входом — одна, обычная «пугалка», которая пишет на сервер с качеством картофелины. Я всегда считал, что лучшая охрана — это незаметность, поэтому никаких вооруженных мордоворотов у дверей не ставил.

Консьержа нет.

Тут я позволил себе кривую усмешку. Я уволил Степаныча за неделю до вылета на Мальдивы. Он был чуть старше меня, но начал прикладываться к бутылке, а я не терпел запаха перегара в парадной. Ирония судьбы. Но тем не менее, нового консьержа я абсолютно не знал. Да и что бы это изменило в моём то теле?

Черный ход через двор. Там калитка, кодовый замок. Стандартный код *#4230. Его никто не менял несколько лет, а жильцы привыкли.

Я фиксировал ритм дома. Кто входит, кто выходит. Курьеры «Яндекс.Доставки», уборщица, редкие гости. Охраны Риты или людей Каспаряна не было видать. Они расслабились. Поверили в мою смерть окончательно и бесповоротно. Зачем охранять берлогу мертвого льва?

Вторник.

Утро выдалось серым, московское небо давило на плечи свинцовой плитой.

Я сверился с часами. 11:15.

Алла Сергеевна, соседка с пятого этажа, божий одуванчик с железной хваткой советской закалки. По расписанию, которое не менялось годами, во вторник и четверг она уходила на Дорогомиловский рынок. С одиннадцати до двух. Святое время для покупки «правильного» творога и зелени.

У Аллы Сергеевны был запасной ключ от моей квартиры. Я оставил его ей года три назад, когда улетал в Нью-Йорк, «на случай протечки или пожара». Она гордилась доверием так, словно я вручил ей ядерный чемоданчик.

11:25. Из подъезда вышла сухонькая фигура в драповом пальто, катя за собой сумку на колесиках.

Окно открылось.

Я натянул кепку пониже на глаза. Одел хб-перчатки. Закинул за спину рюкзак Гены — потрепанный, идеально подходящий под образ курьера средней руки.

— Ну, с богом, Геннадий, — шепнул я своему отражению в зеркале. — Не облажайся.

Проход через двор занял минуту. Код *#4230 на калитке сработал с первого раза, замок щелкнул, пропуская меня внутрь. Никто не окликнул, никто не посмотрел. В Москве всем плевать на еще одну серую фигуру, спешащую по делам.

Подъезд встретил знакомым запахом. Я взбежал на четвертый этаж, стараясь ступать тихо, хотя кроссовки «Демикс» и так не издавали лишнего шума. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски тугую дробь.

Дверь Аллы Сергеевны. Коврик с надписью «Welcome».

Я огляделся. Никого. Камеры здесь не было.

Я присел на корточки и приподнял край коврика.

Ключ лежал там. Блестящий, с желтой биркой.

Я едва сдержал нервный смешок. Классика. Любая система безопасности разбивается о человеческий фактор. Ты можешь ставить бронированные двери и сканеры сетчатки, но если твоя соседка хранит ключ под ковриком «чтобы не потерять», ты уязвим.

— Спасибо, Алла Сергеевна, — пробормотал я, сжимая холодный металл в руке. — Творог выбирайте тщательно.

Максимально тихо открыл её дверь. Переступил порог. Справа на стене висела ключница. Второй ряд, слева сиротливо висел мой ключ.

Я спустился на этаж ниже.

Дверь моей квартиры. Массивная, дубовая, с латунной ручкой.

В прошлом месяце я входил сюда хозяином мира, открывая замок одним небрежным движением. Сейчас я стоял перед ней как вор, взломщик и призрак. Руки Гены, грубые, с царапинами и въевшейся грязью, дрожали. Замок поддался мягко.

Щелк.

Я толкнул дверь и шагнул в темноту прихожей.

Тишина.

Она обрушилась на меня — такая плотная и оглушающая. Воздух здесь был другим. Не спертым, как в хрущевке Гены, а кондиционированным, с едва уловимым ароматом кожи и дерева.

Я закрыл за собой дверь на верхний замок и прислонился к ней спиной.

Сто двадцать квадратных метров. Потолки три сорок. Дубовый паркет, уложенный «елочкой», по которому я любил ходить босиком. Слева — гостиная с мебелью «B B Italia», каждый диван стоил как почка. На стене — литография Баския, триста сорок тысяч долларов в простой рамке.

Я стоял и не мог сделать шаг.

Меня накрыло странное, шизофреническое расщепление.

Мой разум, разум Макса Викторова, узнавал каждый угол. Вон та царапина на консоли — это я уронил ключи год назад. Вон то пятно света на полу — так солнце падает только в полдень. Я был дома.

Но тело Гены Петрова вопило от чужеродности. Для него это место было музеем, храмом чужой, непонятной и недосягаемой жизни. Ноги в дешевых кроссовках казались здесь кощунством. Мышцы напряглись, готовые к бегству, инстинкты пролетария сигналили «опасность».

Я — призрак в собственном доме. Хозяин и незваный гость одновременно.

Я заставил себя отлипнуть от двери. Нужно было действовать быстро.

Прошел на кухню. Мраморная столешница, встроенная техника «Gaggenau». Все блестело той нежилой чистотой, которая бывает только у богатых холостяков, питающихся в ресторанах.

Взгляд упал на стол.

Крохотная белая чашка «Illy». На дне — засохшая корочка кофейной гущи. Рядом — салфетка со следом помады.

Меня словно ударили под дых.

Маргоша.

Эспрессо. Она любила пить его здесь по утрам, сидя в моем махровом халате и листая ленту новостей.

Я подошел ближе. На спинке стула висел ее легкий шарф.

В воздухе спальни, куда я заглянул следом, все еще висел призрак ее запаха. «Chanel Coco Mademoiselle». Сладкий, чуть душный и въедливый.

Он был повсюду.

Ярость накатила горячей и тошнотворной волной. Желудок скрутило спазмом. Эти мелочи… Они ранили сильнее ножа. Чашка. Запах. Шарф. Следы того, как она жила здесь, или просто заходила, пока я был «на дне». Как она, возможно, сидела на этом стуле уже после моей «смерти», планируя траурный наряд и прикидывая, сколько ей достанется.

Челюсти свело так, что зубы скрипнули. Захотелось схватить эту чашку и швырнуть ее в стену, разбить вдребезги этот идеальный мир, который меня предал. Взять стул и разломать его, вышвырнуть шарф в окно.

— Спокойно, — прошипел я сквозь зубы. — Отставить истерику.

Я закрыл глаза, делая глубокий вдох, стараясь не чувствовать проклятый «Шанель».

Эмоции — это роскошь. Сейчас я не могу себе этого позволить. Я здесь не для того, чтобы страдать над чашкой кофе. Я здесь за ресурсом.

Сейф.

Мне нужен сейф.

Я развернулся на пятках, оставляя кухню с ее призраками за спиной. В кабинет. Там был тайник.

Работай, Макс. Чувства — потом. Когда у тебя будут для этого ресурсы, тогда и будешь плакать или крушить мебель. А сейчас ты солдат на вражеской территории.

Я шагнул в кабинет, чувствуя, как расчет медленно вытесняет красную пелену гнева. Время шло. Алла Сергеевна могла вернуться раньше.

Игра началась.

Из кабинета сразу же перешел в гардеробную.

Меня встретили длинные ряды вешалок, на которых, словно солдаты почетного караула, висели мои «доспехи». Темно-синий Kiton, серый Brioni в мелкую клетку, бархатный смокинг от Tom Ford, который я надевал ровно один раз — на благотворительный ужин в Монако.

Рука Гены, привыкшая к китайскому пуховику, дрогнула, касаясь ткани Super 150’s. Шерсть была мягкой и текучей, как вода.

— Простите, парни, — прошептал я. — Папа вернулся, но он сегодня не по форме.

Я раздвинул вешалки с костюмами в дальнем углу. За ними, если не знать, была просто панель из красного дерева. Но я знал.

Пальцы нащупали едва заметную выемку. Нажал. Панель с тихим щелчком отъехала в сторону, открывая цифровую панель сейфа.