Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Да что там. — Она махнула рукой. — Береги себя, Гена.

Я потрепал Барона за ухом — пёс зажмурился и привалился к моей ноге всем весом, — и поднялся на свой третий.

Квартира открылась знакомо, с двойным поворотом тугого замка. Я щёлкнул выключателем и постоял в прихожей. Всё стояло на местах: диван с пружиной, накрытый топпером, телевизор с пультом в полиэтилене, кактус на подоконнике — живой, разумеется, и, кажется, даже подросший назло обстоятельствам. Пахло нежилым: пылью и старыми обоями.

И было пусто.

Пусто оказалось не в квартире — в квартире-то как раз всё было, — пусто оказалось в самом воздухе. Я прошёл на кухню, сел за стол с клеёнкой в подсолнухах и понял, чего не хватает. Не хватало чужих шагов за стеной комнаты. Чайника, поставленного не мной. Голоса, который из другого угла дома спрашивает, буду ли я ужинать, и не дослушивает ответ. Время у Леры перекалибровало мне норму тишины: моя собственная, холостяцкая обжитая тишина стала мне велика, как чужая куртка.

Я хмыкнул. Дожил, Викторов: получил обратно дом и первым делом заскучал по шуму.

Ноутбук лежал там, где я его оставил, в ящике под телевизором. Я забрал его, вернулся на кухню, и тут телефон ожил. Романов. Голос у него был собранный, с новой, незнакомой мне деловой пружиной.

— Гена, докладываю. Сегодня звонил Вадим Сергеевич. Сам, до понедельника не дотерпел. Я, как учили: улыбался голосом, ничего не решал.

— Так. И что место?

— Настаивает у себя. В офисе, вторник, одиннадцать утра. Формулировка такая: «посидим по-домашнему, без протокола, чего нам по ресторанам казёнщину разводить». Я сказал, что подумаю и переберу график. Правильно?

— Правильно. — Я подошёл с телефоном к окну. Во дворе зажигались окна, у соседнего подъезда кто-то возился с багажником. — По-домашнему, значит. Его стены, его чай, его секретарша с папочкой. Ладно. Пусть будет его поле, нам даже полезно: хозяин на своём поле расслабляется. Но мы забираем себе две вещи. Первое — время: подтверждай одиннадцать, а в двенадцать тридцать у тебя встреча с заказчиком, железная, перенести нельзя. Полтора часа — потолок. Длинные посиделки играют на него, короткие на нас.

— А второе?

— Второе — состав. Скажи так: «Со мной будет Геннадий, он ведёт у меня развитие». Не спрашивай разрешения, сообщай. Если начнёт возражать — значит, нервничает, и это мы тоже запомним.

— Понял. Время и состав. — Было слышно, как он записывает. — Гена, я вот что ещё… Я тут полдня репетировал перед зеркалом «так сложилось». Знаешь, что я тебе скажу? Отвратительное занятие. Чувствую себя артистом погорелого театра.

— Все чувствуют. Потом привыкают и просят гонорар. До вторника — никаких контактов с ним, если сам позвонит — ты в цеху, перезвонишь. И это, Дмитрий… Тамара Андреевна завтра приезжает?

— Приезжает, утренним. К обеду ждём. Она, предупреждаю честно, будет тебя изучать. Ты для неё пока «этот внезапный племянник», а Тамара у нас дама следственных методов. Сорок лет в библиотеке, читателей насквозь видит.

— Переживу. К двум буду. Пирог брать?

— Ничего не бери. Тамара везёт свой, воронежский, и любую конкуренцию воспримет как вызов. Ты, главное, ешь много и хвали конкретно. Общих слов она не признаёт.

Мы попрощались, и я ещё постоял у окна. Потом посмотрел на ноутбук, на пустую кухню, на кактус. Решение сложилось само, без совещаний: ночевать я поеду к Лере. Дом никуда не денется, дом теперь снова мой, можно возвращаться сюда хоть каждый день. А вот засыпать под её дыхание я за это время навострился так основательно, что отучаться в первый же вечер было незачем. Да и не хотелось.

Я сунул ноутбук под мышку, полил кактус, запер квартиру и спустился во двор. У подъезда, под фонарём, курил Виталик — засёк меня ещё из окна, надо полагать, потому что стоял он с видом дежурного по КПП.

— О. — Он выпустил дым в сторону. — Вернулся, отпускник.

— Вернулся. Слушай, я тебе так и не сказал по-человечески. — Я остановился. — Спасибо. За всё, что ты тут без меня… разруливал. Я помню.

— Да брось. — Виталик пожал плечами, но по тому, как дрогнула у него бровь, я понял: услышано и зачтено. Он кивнул на ноутбук у меня под мышкой, потом на мою машину. — Погоди. Ты ж только приехал. И опять намылился?

— Опять намылился.

— Ясно. — Он затянулся, посмотрел на меня сквозь дым и хмыкнул. — Раз уже сам тут, среди ночи, с ноутом, и рожа довольная — значит, наладилось у тебя всё?

Я подумал про снятую ориентировку, про подписанную ведомость, про бетон в опалубке и про дом, в котором стало пусто без одной конкретной женщины.

— Наверное, — сказал я.

И поехал туда, где не было пусто.

Глава 12

Дверь мне открыл Романов, и по его лицу я сразу понял две вещи: обед готов, а хозяин квартиры с утра получил столько ценных указаний, сколько не получал за весь прошлый квартал.

— Проходи. — Он понизил голос до заговорщицкого. — Она с семи утра на ногах. Переставила у меня посуду в шкафах, отчитала за холостяцкий холодильник и перегладила все полотенца. Я, Гена, шестьдесят семь лет живу и до сегодняшнего дня не знал, что полотенца бывают поглажены неправильно.

— Слышу всё! — донеслось из кухни. — У тебя, Дима, не полотенца были, а компресс! Веди гостя, чего вы там шепчетесь, как двоечники за партой.

Квартира у Романова была инженерная до мозга костей: книжные полки с технической литературой, чертёжная лампа над столом, на стене — застеклённая схема какого-то вентиляционного узла, повешенная там, где у обычных людей висят пейзажи. Сегодня по этому мужскому порядку прошлась другая рука: на столе лежала скатерть, у окна стояли вымытые до скрипа стаканы, и пахло сдобой так, что желудок у меня подал голос без разрешения.

Тамара Андреевна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем — поглаженным, надо полагать, правильно. Невысокая, сухая, с короткой седой стрижкой и глазами того же романовского разбора: серыми, внимательными и глубоко посаженными. Секунды три она рассматривала меня в упор, без всякого стеснения, как рассматривают возвращённую с задержкой книгу: нет ли повреждений.

— Так, — сказала она наконец. — Ну-ка, повернись к свету.

Я повернулся. Чувствовал я себя при этом призывником на комиссии, но подчинился без звука: интуиция подсказывала, что сопротивление удлинит процедуру.

— Носы у нас, Романовых, штучные. — Тамара Андреевна удовлетворённо кивнула сама себе. — Горбинка, и посажена косо. У деда такая была, у Димки такая, теперь вот у тебя. Подделать нельзя, по наследству только. Здравствуй, Геннадий.

— Здравствуйте, Тамара Андреевна.

— Руку не жми, я тебе не начальник. — Она вдруг шагнула ближе и обняла меня, коротко и крепко, по-деревенски. От неё пахло ванилью и сдобой, а аура у неё оказалась тёплой охрой с перечной искрой по краю — цвет старого варенья из рябины, и вкус на языке встал точно такой же: сладко, терпко и с горчинкой. — Вот так. А теперь мыть руки и за стол. Пирог остывает, а остывший пирог — это уже документ, а не пирог.

Допрос начался с борща и вёлся по всем правилам следственного искусства: издалека, доброжелательно и с перекрёстной проверкой показаний.

— Значит, автосервис у тебя. — Тамара Андреевна подложила мне сметаны, не спрашивая. — И как называется?

— «Диагност».

— Знаю, читала. Это ведь Настя моя тебя нашла, между прочим. Дочка. Она мне статью переслала из вашей серпуховской газеты, а я Диме. Смотрю на фотографию и думаю: батюшки, нос-то, нос. — Она прищурилась. — А до сервиса чем занимался?

— Таксовал. И сейчас таксую понемногу.

— Понемногу. — Она попробовала слово на зуб. — А жена есть?

— Тамара! — Романов страдальчески звякнул ложкой.

— А что я такого спросила? Я анкетные данные уточняю. — Она даже не повернула головы. — Есть?

— Есть женщина, — сказал я. — Валерия. Мы вместе.

— Официально?

— Пока нет.