Он посмотрел на излом, почесал затылок.
— Не знаю, повозиться придётся немало времени.
Место для стоянки оказалось приличным, дорога здесь расширялась, рядом был небольшой лесок. Я велел сдвинуть сани на обочину, развести костёр. Анфиса обрадовалась стоянке куда больше, чем следовало.
Я уже начинал думать, не остаться ли нам на ночёвку здесь, когда на дороге показался купеческий обоз, шедший в сторону Владимира.
Я вышел на середину дороги и поднял руку.
Передний возница натянул поводья.
— Что за люди?
— Боярин Строганов, — сказал я. — Сани сломались. У вас есть лишние?
Из первого воза вышел мужик, оглядел наш обоз, оглядел меня, оглядел сломанные сани.
— Лишних нет. Есть одни, которые везём на продажу.
— Почём?
— Три рубля.
Я помолчал. Три рубля за сани явно дорого. С другой стороны, стоять здесь до вечера и чинить берёзовой корягой, тоже не подарок.
— Два с полтиной, — сказал я.
Купец подумал и снова оглядел обоз.
— По рукам, — улыбнулся он и мы пожали руки.
Сани оказались крепкие, хотя чуть меньше наших, зато полозья свежие. Холопы перенесли груз за полчаса. Доброслав осмотрел сломанные ещё раз, и я приказал снять с них все, что можно. Чтобы, если ещё произойдёт поломка, у нас были с собой запчасти.
Купец уже разворачивал свой обоз, но перед тем, как тронуться, обернулся.
— Ты тот, что на Суре бился?
— Я.
Он покивал и тронул лошадей. Больше ничего не сказал.
Анфиса смотрела на отъезжающий обоз.
— Папа, почему он уехал?
— Потому что у него своя дорога.
— А у нас своя?
— Угу.
Она удовлетворённо кивнула и полезла обратно в сани.
Я стоял в стороне, смотрел, как холопы перегружают вещи в сани, как вдруг оттуда кто-то выскочил. И проморгавшись, я не поверил своим глазам.
— Ива… да, ладно…
Всего на миг она встретилась со мной взглядом после чего бросилась к берёзам на краю дороги. Я уж подумал, что она сбежать решила, но вдруг она села за широкую березку. И понял, что о побеге тут речи не идёт.
Так и хотелось крикнуть ей: «Что, обоссалась со страху?» Но мне хватило тяма этого не делать.
Лёва подошёл ко мне, почесал затылок после чего, прокашлявшись, показал на березки.
— Дмитрий, это же…
— Я вижу.
— Давно она в санях пряталась?
— Лёв, я сам не верю своим глазам. Но, — сделал я паузу, — мы в пути уже шесть дней. Вот тебе и ответ.
Лёва закрыл рот.
Шесть дней. Я пытался это осмыслить…
Наконец-то она медленно начала возвращаться из леса, при этом не поднимая на меня взгляда.
— Прости, — сказала она, когда оказалась рядом со мной.
— За что именно? — сердясь спросил я.
В этот момент она посмотрела на меня.
— За то, что увязалась.
— Угу. И зачем ты увязалась?
— Не хотела в Курмыше оставаться.
— Почему?
— Что я там буду делать? — она вскинула голову. — Все уехали. А я в теремe сиди, пряди, жди неизвестно чего. — Она тяжело вздохнула. — А так Москву увижу. И при тебе буду, и с дружиной твоей заниматься стану, раз уж всё равно приехала, и может…
— Ива, — прошипел я, и она тут же замолчала. — Когда у тебя эта дурь из головы выйдет?
Нижняя губа чуть задрожала, словно готовясь расплакаться.
— Не гони меня, пожалуйста.
Я посмотрел на неё и, сделав шаг, обнял.
Она уткнулась лбом в моё плечо.
— Пойдём в сани, — сказал я. — Там расскажешь про свои злоключения.
И, когда мы тронулись, она приступила к рассказу. Как взяла с собой мешок с припасами. Как пристроилась среди тюков за два часа до выезда, пока все были заняты прощальным шумом. Ночами выбиралась осторожно, когда затихало, выскальзывала, делала что надо, залезала обратно. А днём снова лежала смирно.
— Холодно было? — спросил я.
— Нет, — ответил она. — Я в тюк что с твоей шубой забралась. А там даже жарко бывало.
— Есть хочешь? — спросила Алёна.
— Хочу, — ответила Ива. Нува тут же повернулась и достала из-за спины мешок с варёными яйцами, солью и копчёностями.
Когда она покушала, я приложил ладонь ко лбу Ивы, окончательно успокаиваясь.
— Когда приедем, — спокойно сказала Алёна, — пошлём в Курмыш голубя. Батюшка, наверное…
— Григорий, наверное, в курсе, — сказал я.
Алёна посмотрела на меня.
— Думаешь?
— Уверен.
Я думал об этом ещё пока Ива рассказывала. Григорий не из тех, кто пропустит, что кто-то из домашних исчез. Тем более Ива. А значит, заметил и просто промолчал.
Зачем? Вот это другой вопрос. Может, решил, что сам не отговорит, а я разберусь. Может, подумал, что Ива хочет и пусть. Может… и это я допускал, он просто посчитал, что в Москве ей будет лучше, чем в Курмше.
— «Григорий, он такой порой… Григорий», — усмехнулся я про себя.
Ива уже не слушала.
— Спит, — тихо сказала Алёна.
— Угу.
— Ты злишься?
Я подумал.
— Нет.
— Врёшь, — толкнула меня локтем в бок Алёна.
— Немного, — поправился я. — Но злиться на это по-настоящему у меня не получается.
Анфиса с другой стороны тихонько потыкала Иву пальцем в щёку.
— Она что, вправду спит?
— Спит, не буди её, — тут же сказал я дочери.
— А почему она пряталась?
— Хотела с нами.
— А почему не сказала?
— Потому что я бы не разрешил, — ответил я.
Анфиса же, обняв Иву, пристроилась рядом, и вскоре обе девочки спали.
В Москву мы въехали через одиннадцать дней. На подъезде нас встретили пятеро конных стражников. Я снова выехал вперёд, назвался и никаких проблем не возникло. Стражники поехали своей дорогой, а мы своей.
И вскоре мы оказались у подворья, принадлежавшего родственникам Бледных. У ворот нас встретил управляющий, которым оказался невысоким мужчина по имени Прохор. Он поклонился ещё до того, как мы остановились.
— Госпожа, — с уважением произнёс он.
— Прохор, — Алёна улыбнулась. — Давно мы не виделись.
— Давно, госпожа. — Он выпрямился и чуть улыбнулся. — Добро пожаловать.
В этот момент я слез с коня, огляделся.
Подворье было меньше, чем я ожидал. Две горницы, шесть клетей, банька отдельная и конюшня на двадцать голов. Для семьи хватит. Для шестидесяти дружинников — нет.
— Лёва, — сказал я, — берёшь сорок дружинников и едем к Шуйскому. Здесь мы всех не устроим.
Он кивнул. Мы оставили Алёну с Нувой, Инной и Богданом разбираться с вещами, а сами развернули лошадей.
Подворье Шуйского было через несколько улиц. Вот только самого Алексея не оказалось. Дружинник у ворот сказал, что воевода уехал на охоту. Тогда я попросил позвать старшего. Вскоре к нам вышел десятник, которого я пару раз встречал в дружине покойного Василия Федоровича.
С ним состоялся короткий разговор. Я объяснил ему ситуацию… что мне нужно временно разместить сорок человек, пока не решу вопрос с жильём. Тот дал добро без возражений. И перед тем, как вернуться домой, я попросил десятника посмотреть на состояние Алексея. С тем посылом, что, если он будет пьян, не говорить ему о моём прибытии. Не сложно догадаться, что Алёша тут же рванёт ко мне… но мне его пьяные речи слушать неохота. В общем, десятник понял меня правильно, и мы распрощались.
Когда вернулся, разгрузка шла вовсю.
Доброслав стоял посреди двора и смотрел на домик рядом с конюшней. Потом посмотрел на меня. Я уже знал, что он скажет.
— Меньше, чем в Курмыше.
— Меньше, — согласился я.
— Значительно меньше, — прибавилось в голосе негодования.
— Доброслав, — сказал я. — Завтра начнём искать место. Найдём, наймём людей, построим. И дом у тебя будет лучше прежнего, обещаю.
Он подумал несколько секунд, кивнул. Потом пошёл заносить вещи, ворча что-то себе под нос насчёт тесноты.
Лёву с Авдотьей и сыном разместили в нашем доме, в крайней клети. Инну с Фёдором туда же. Нуву с детьми на второй этаж рядом с нашей спальней.
Анфиса носилась по новому двору с видом человека, который осматривает владения. Анюта спала. Ива сидела на ступеньках крыльца и смотрела на улицу через приоткрытые ворота — с тем лицом, с которым смотрят на что-то большое и незнакомое, не зная ещё нравится или нет.
