— Кожа целая. Без царапин, без порезов. Чистая. Гладкая. — Он провёл рукой по боку рыбины. — Жир под кожей толстый. Видно. Такой осётр — жирный. Мясистый. Икра внутри, наверное, тоже есть.
Он встал, посмотрел на Серапиона:
— Отец, такого осетра… — он замолчал, подбирая слова, — … такого осетра на государев стол везут. На боярский пир. На монастырский престольный праздник. Это не простая рыба. Это — дар. Редкость.
Пауза.
— На рынке за такого дерутся. Купцы, приказчики, бояре — все хотят. Особенно зимой, когда свежего осетра почти нет.
Он посмотрел на осетра снова, потом на табличку в руке:
— Сегодня на «Царя» спрос большой. Я слышал — купцы в городе готовы платить много. В торг дать — могут предложить пять, может, шесть серебром. — Пауза. — Но мы считаем честно. По зимней цене. Без торга. Справедливо.
Он царапал табличку, считая.
Потом поднял голову:
— Не меньше трех с полтиной рублей серебром.
Тишина.
Долгая. Звенящая.
Егорка рядом со мной сглотнул — громко, в тишине это прозвучало как выстрел.
Я стоял, не дыша, не веря.
Три с полтиной рубля серебром. За одну рыбину.
«Три с полтиной рубля».
Касьян стоял, глядя на осетра — неотрывно.
Лицо белое. Губы шевелятся, но звука нет.
Агапит царапал табличку — методично, деловито.
Складывал цифры. Проверял. Складывал снова.
Потом выпрямился, посмотрел на Серапиона:
— Итого, отец, — Пауза. — Общий доход с улова…
Он поднял табличку, чтобы все видели цифры.
— Четыре с полтиной рублей серебром.
Четыре с половиной.
Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
Голова закружилась. Ноги подкосились.
«Четыре с половиной серебром. Это… это оплата долга.».
Серапион кивнул — спокойно, как будто это была обычная сумма:
— Четыре с половиной рубля серебром. Хорошо. Записано. При свидетелях.
Он повернулся к Касьяну:
— Видишь, приказчик? Вот сколько стоит улов, который ты хотел забрать как «свой». Четыре с половиной рубля серебром. А ты пришёл конфисковать его за «незаконный лов».
Пауза.
— Но, как мы выяснили, лов был законным. По твоему же указу. С твоей же печатью.
Касьян молчал. Смотрел на осетра, на весы, на Агапита с табличкой.
Губы шевелились, но звука не было.
Серапион повернулся к Агапиту:
— Теперь — раздел. По нашему договору.
Агапит кивнул, достал большой кожаный мешок, развязал его.
Внутри звенели монеты — серебряные, тяжёлые.
Он начал отсчитывать их — медленно, громко, чтобы все слышали.
Звон металла о металл был громким в ночной тишине.
— Общий доход, — объявил Серапион громко, — Четыре с половиной серебром. — Пауза. — По нашему договору две части идут Обители. За соль, за наём челна, за доступ к безопасной воде, за защиту.
Агапит начал отсчитывать монеты в отдельный мешок — монастырский, кожаный, с большой печатью.
— Две части от Четырех с половиной, — считал он вслух, — это… три серебра.
Он отсчитал три монеты — одну за другой, со звоном.
Завязал мешок, отложил в сторону.
Серапион повернулся ко мне:
— Одна часть — остаток — твоя доля, Мирон. Как ловца.
Агапит считал оставшиеся монеты:
— Одна часть от четырех с полтиной… — пауза, — … рубль с полтиной серебром.
Он достал рубль, — аккуратно, по насечке — и добавил половинку.
Ссыпал всё в маленький мешочек — простой, холщовый.
Завязал.
Протянул мне.
Я взял его — медленно, осторожно, как что-то хрупкое.
Холодный. Звенящий.
Полтора рубля серебром.
В моих руках.
Я смотрел на мешочек, не веря.
«Полтора рубля. Это… это остаток. Я могу закрыть долг».
«Я могу закрыть долг».
Я сжал мешочек в кулаке — так сильно, что монеты впились в ладонь.
Поднял голову.
Посмотрел на Касьяна.
Он стоял на своей стороне границы — неподвижный, белый, с каменным лицом.
Смотрел на меня. На мешочек в моей руке.
Я сделал шаг вперёд.
К границе.
К Красной вешке.
Серапион молчал, наблюдая.
Я встал у самой границы — так близко, что почти коснулся невидимой линии.
Я взял оба мешочка и высыпал себе на ладонь.
Отсчитывал громко, чтобы все слышали:
— Один… два… и две полтины.
Ссыпал их обратно в мешочек — только эти 4 монеты.
Завязал.
Протянул руку с мешочком — через невидимую линию, на территорию Касьяна.
Голос вышел хриплым, но твёрдым:
— Мой долг. Три серебром. Ты сам назначил срок — пять дней. Вот твои деньги. При свидетелях.
Пауза.
— Счёт закрыт.
Касьян смотрел на мешочек.
Потом на меня.
Потом снова на мешочек.
Лицо не менялось. Каменное. Застывшее.
Но в глазах я видел ярость. Чистую, холодную, беспредельную ярость.
«Он пришёл конфисковать улов. Четыре с половиной рублей серебром. Весь. Целиком».
«А получил Три. За долг. Который я закрыл. Публично».
«Единственный рычаг давления на меня — исчез».
Касьян протянул руку — медленно, как будто через силу.
Как будто каждое движение давалось ему с болью.
И вырвал мешочек из моей руки.
Резко. Грубо. Как удар.
Касьян держал мешочек в руке — сжимал его так сильно, что кожа мешка скрипела.
Смотрел на меня — долго, тяжело.
В глазах — ненависть. Чистая, холодная, беспредельная.
Серапион ударил посохом о землю — один раз, резко, как судья, объявляющий вердикт.
— А теперь, приказчик, счёт закрыт, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Долг выплачен. При свидетелях. Что и подтверждаю я, игумен Серапион.
Пауза.
— Иди с миром.
Это не было пожеланием.
Это был приказ.
«Уходи».
Касьян стоял ещё несколько секунд — неподвижный, как статуя.
Потом медленно повернулся.
Шагнул обратно к своей лодке.
Стражники молча последовали за ним.
Он сел в ботник — медленно, тяжело, как старик.
Стражники оттолкнули лодку от берега, начали грести.
Вниз по течению. Прочь. Во тьму.
Касьян сидел на корме, глядя вперёд.
Не оборачивался.
Но я чувствовал его взгляд на себе. Тяжёлый. Обещающий.
«Это не конец», — говорил этот взгляд. «Это только начало».
Ботник растворился в темноте. Остался только всплеск вёсел — всё тише, всё дальше, пока не исчез совсем.
Тишина.
Только шум реки. Треск факелов. Далёкое уханье совы.
Я стоял на причале, глядя в темноту, куда ушёл Касьян.
Чувствовал, как тело отключается — от усталости, от напряжения, от отката после Дара.
Руки дрожали. Ноги подкашивались. Голова раскалывалась.
Серапион подошёл ко мне, положил тяжёлую руку на плечо:
— Ты хорошо поработал, Мирон.
Я повернулся к нему.
— Спасибо, отец.
Серапион усмехнулся:
— Не благодари. Ты заработал это. Каждую монету.
Он посмотрел на место, где исчез ботник Касьяна.
— Он не простит, — сказал он тихо. — Ты его унизил. Прилюдно. Это хуже, чем потерять деньги. Он потерял лицо.
Я кивнул:
— Знаю.
— Он будет искать способ отомстить, — продолжил Серапион. — Не сейчас. Не завтра. Но — рано или поздно. Будь готов.
— Буду, — ответил я.
Серапион хлопнул меня по плечу — тяжело, по-отечески:
— А пока — иди спать. Ты выглядишь как мертвец. Егор покажет тебе келью. Ночь переночуешь здесь. Утром решим, что дальше.
Я посмотрел на восток.
Небо начинало светлеть. Рассвет был близко.
Я пережил ночь.
Поймал царь-рыбу.
Закрыл долг.
Выиграл у Касьяна.
Но у меня осталось только полтора рубля.
Ноль запасов. Только рабочая снасть, монастырский челн и моя «Стерлядка», которая всё ещё стояла на причале в Слободе.
Я свободен.
Но я нищ.
«Работа продолжается».
Панкрат подошёл, кивнул мне:
— Идём, парень. Покажу, где спать. Завтра поговорим с отцом Серапионом о дальнейшем.
