Я последовал за ним.
Егорка шёл рядом — молча, уставший, но с улыбкой на лице.
— Мирон, — прошептал он. — Мы… мы правда это сделали? Три серебром? Царь-рыбу?
Я усмехнулся:
— Да, Егор. Сделали.
— А Касьян… — Егорка замолчал, ища слова. — Он правда просто так ушёл?
Я посмотрел на него:
— Он ушёл. Но не «просто так». Он ушёл, потому что не мог остаться. Не здесь. Не на монастырской земле.
Егорка кивнул медленно, понимая.
— Но он вернётся?
— Вернётся, — подтвердил я. — Обязательно. Только по-другому. Хитрее. Опаснее.
Мы прошли через ворота монастыря.
Панкрат показал нам маленькую келью — простую, чистую, с двумя узкими лежаками и одним окошком.
— Здесь, — сказал он. — Отдыхайте. Завтра поговорим.
Он ушёл, прикрыв за собой дверь.
Я упал на лежак как подкошенный.
Тело мгновенно отключилось. Руки, ноги, голова — всё стало тяжёлым, ватным.
Егорка лёг на второй лежак, выдохнул:
— Мирон?
— Да?
— Ты… правда знал, что там рыба? Под «зубцом»? Или это была удача?
Я закрыл глаза.
«Дар. Я использовал Дар. Я видел золотые ауры в глубине. Я заплатил за это болью, головокружением, мигренью».
Но я не мог ему это сказать.
— Опыт, — ответил я просто. — Я знаю, как рыба себя ведёт. Где прячется. Где стоит.
Егорка замолчал.
Потом тихо:
— Ты удивительный, Мирон. Правда.
Я не ответил.
Провалился в сон — мгновенно, как человек, упавший в пропасть.
Без сновидений. Без мыслей. Только тьма. Глубокая. Бесконечная.
И тишина.
Глава 12
Немного поспав, я отправился из монастыря домой.
Небо на востоке светлело — рассвет был близко.
Я шёл по тропе от монастыря к Слободе — медленно, с трудом. Тело ныло. Руки дрожали. Голова пульсировала тупой болью.
Но я шёл.
Потому что должен был вернуться. К матери. Домой.
Изба встретила меня тишиной.
Я толкнул дверь — тихо, осторожно.
Внутри горела лучина — тусклая, почти догоревшая.
Мать сидела на лавке у окна — неподвижная, укутанная в платок.
Услышала скрип двери, повернулась.
— Мирон?
Голос был тихим, но я слышал в нём облегчение.
Я вошёл, закрыл за собой дверь.
— Я, мама.
Она встала, подошла — быстро, почти бегом — и обняла меня.
Крепко. Долго. Молча.
Я стоял, обнимая её в ответ, чувствуя, как дрожат её руки.
— Я думала… — начала она, потом замолчала. — Я думала, ты не вернёшься.
— Вернулся, — ответил я просто.
Она отстранилась, посмотрела мне в лицо — долго, внимательно.
Потом увидела синяки на руках, ссадины на шее, усталость в глазах.
— Что случилось? — спросила она тихо.
Я прошёл к столу, сел на лавку — тяжело, с трудом.
— Долгая история, мама. Но главное… — я притаил дыхание — … долг закрыт.
— Долг был три рубля серебром. Я заработал один с половиной и полтора у меня было. Три отдал Касьяну. Публично. При свидетелях.
Она медленно ссыпала монеты обратно в мешочек.
— Ты заработал рубль с половиной серебром… — повторила она тихо. — За одну ночь?
— За одну ночь, — подтвердил я. — Я поймал царь-рыбу. Осетра. Плюс крупных лещей. Плюс мелочь.
Мать молчала — долго.
Потом тихо:
— Касьян… как он?
Я усмехнулся — устало, без радости:
— Униженный. Злой. Приплыл в монастырь забрать весь улов — четыре с половиной рублей серебром. А получил только три — за долг. При всех. На глазах у стражников, монахов, свидетелей.
Пауза.
— Он не простит.
Мать кивнула медленно:
— Знаю. Но хотя бы ты свободен. По закону. Он не может требовать с тебя ничего.
— Пока, — ответил я. — Пока не найдёт новый способ.
Мы сидели молча.
Лучина догорала. Тени дрожали на стенах.
Я смотрел в окно — на темноту, на реку, скрытую за домами.
Думал.
«Вода. Всё дело в воде. Касьян контролирует лучшие рыбные места. Авиновы контролируют ещё больше. Перекат. Зубец. Лещовая яма».
«Всё — их вода. Их земля. Их власть».
Я повернулся к матери:
— Мама. Вода Авиновых… где она начинается?
Мать подняла голову, посмотрела на меня удивлённо:
— Зачем тебе это?
— Просто скажи, — попросил я. — Где начинается? Где заканчивается?
Мать помолчала.
— Их вода начинается от монастырских вод. Там, где монастырский берег заканчивается. Красная вешка.
Я кивнул:
— Знаю. А где заканчивается?
Мать задумалась:
— Дальше вниз по течению. Километра на два. Может, три. До устья Малой Речки. Там начинается вода других — купцов, бояр. Но никто не ловит там. Плохое место. Мелко. Камни.
Я слушал внимательно.
«От монастыря до устья Малой Речки. Два-три километра. Это большая территория. Перекат, Зубец, яма — всё внутри».
— А раньше? — спросил я тихо. — Их вода всегда была такой большой?
Мать замолчала.
Долго. Слишком долго.
Я посмотрел на неё — внимательно.
Она сидела, глядя в стол, не поднимая головы.
Потом медленно покачала головой:
— Нет. Раньше их вода была меньше. Намного меньше. Начиналась на середине Переката. Не от монастыря.
Я выпрямился:
— Откуда ты знаешь?
Мать подняла голову, посмотрела мне в глаза.
В её взгляде была боль. Старая. Глубокая.
— Потому что земля от монастыря до Переката… — Она замолчала, сглотнула. — … была нашей.
Тишина.
Я смотрел на мать, не веря.
— Что?
Мать выдохнула — долго, тяжело.
Потом начала говорить — медленно, как будто каждое слово давалось ей с трудом:
— Твой отец… был из рода Заречных. Боярский род. Небогатый, но титулованный. У его отца — твоего деда — были земли. Небольшие. Вдоль реки. От монастыря до Переката. И вода. Хорошая вода. С рыбой.
Она замолчала, глядя в стол.
— Но твой дед умер. Оставил всё твоему отцу. А отец… он был молодой. Удалой, лихая головушка. Хотел больше. Хотел разбогатеть.
Пауза.
— Он решил торговать солью. Большой партией. С севера. Это были хорошие деньги. Очень хорошие. Но у него не было денег на партию. Он пошёл к Савве Авинову, отцу Касьяна. Попросил серебра в долг.
Я слушал, не дыша.
— Савва дал. Но под залог. Земли. Воды. Если отец не вернёт деньги в срок — всё перейдёт Авиновым.
Мать замолчала.
Я ждал.
— Отец купил соль. Нанял подводы. Караван. Охрану. Всё было готово. Груз должен был пройти через реку, потом вниз по тракту, в город. Продать там. Вернуть долг. И остаться с прибылью.
Пауза. Долгая.
— Но… в дороге напали разбойники.
Я замер.
Речные разбойники. Банды, грабящие караваны, лодки, купцов.
— Они напали ночью, — продолжала мать тихо. — На переправе. Убили половину охраны. Ранили остальных. Потопили груз. Всю соль. В реку.
Её голос дрожал:
— Твой отец пытался остановить их. Дрался. Был ранен. Тяжело. В грудь. Остался жив, но рана не заживала. Гноилась. Два года он прожил. Кашлял кровью. Слабел. И умер.
Тишина.
Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Отец. Мой отец. Я не помню его. Только обрывки — голос, запах, большие руки. Не помню, как он был ранен и болел, хотя умер он не так давно. Видимо, частичная амнезия после удара по голове.
Мать продолжала:
— Груз потоплен. Денег нет. Срок долга истёк. Савва Авинов пришёл. Забрал наши земли. Воды. Всё. В счёт долга. По закону. С печатями. С бумагами.
Пауза.
— Нам оставил только эту избу. Из милости. Сказал: «Вдова с ребёнком. Куда им идти?»
Она посмотрела на меня:
— Мы остались. Я работала. Шила, пряла, помогала соседям. Ты ловил рыбу. На чужой воде. На воде, которая когда-то была нашей.
Я молчал.
Внутри всё кипело — ярость, боль, понимание.
«Авиновы. Савва Авинов. Он забрал нашу землю. Нашу воду. Наше наследие».
«И теперь его сын, Касьян, приказчик. Хозяин. Он собирает подати. Контролирует воду. Унижает, давит, душит».
