— Что?
— Вы очень сердитая.
— Да.
— На кого?
Марта на секунду остановилась. Перед ними уже открывался внутренний двор: мокрая земля, чёрные от сырости стены, тянущаяся к колодцу вереница женщин, запах конюшни и дыма. На верхней галерее хлопнула ставня. Из кухни тянуло луком и варёным мясом. И на этом фоне вопрос Фионы прозвучал почти по-детски прямо.
— На всех, — сказала Марта. — На тех, кто привык. На тех, кто не смотрит. На тех, кто видит и молчит. И немного на себя.
— На себя-то за что?
Марта искоса посмотрела на девочку.
Фиона шла, прижимая к груди почти пустой узел, в котором осталось лишь немного трав да половина хлебной корки. На ней было старое коричневое платье из грубой шерсти, кое-где чиненное, с залоснившимися рукавами, сверху — вытертый тёмный плащ, слишком тонкий для такого ветра. Волосы выбились из-под чепца, ресницы слиплись от сырости. Но в глазах уже не было той тупой покорности, с какой служанки смотрят в пол. Там было напряжённое участие.
— За то, что не могу быть в десяти местах сразу, — сухо сказала Марта.
Фиона подумала и кивнула с такой серьёзностью, будто ей доверили государственную тайну.
— Это правда неудобно, миледи.
Марта невольно фыркнула.
— Да уж. Жизнь вообще неудобная штука.
Они не пошли сразу к Иэну. Сначала Марта свернула на кухню — резко, без раздумий, как человек, которого ведёт не настроение, а необходимость.
Кухня встретила её уже привычным гулом. Но теперь этот гул был другим. Кто-то уже драил стол горячей водой и щёлоком, кто-то выносил старые тряпки, кто-то перебирал крупу не руками сонной покорности, а с заметной нервной торопливостью. Агнес стояла у большого стола и рубила ножом коренья. На этот раз нож был наточен — это Марта увидела сразу по тому, как легко входило лезвие в морковь.
— Уже лучше, — сказала она с порога.
Агнес подняла голову.
Лицо у неё было красное от жара очага и злости на собственную усталость, но в глазах мелькнуло что-то похожее на осторожную гордость.
— Роб точил полдня, миледи, — сказала она, кивнув в сторону окна.
Роб сидел на низкой скамье и как раз проводил камнем по очередному ножу. Рукава его серой туники были засучены, крепкие предплечья в тёмных волосках блестели от пота, под ногами уже собралась металлическая пыль. Он поднял голову и чуть усмехнулся.
— Теперь хоть режет, а не молится, — сказал он.
— Чудеса всё-таки случаются, — сухо ответила Марта. — Что на огне?
Агнес показала.
В одном котле — бульон. Настоящий. Уже не прозрачная вода, а золотистый, чуть мутноватый, с хорошим мясным духом. В другом — каша, но не убитая в серый ком, а живая, распаренная, с жиром. На отдельной доске лежали очищенные яйца. На полке — горшок с мягким творогом, прикрытый чистым полотном. И в углу, на подносе, стояли три маленькие глиняные миски, в которых уже были разложены рубленый лук, сушёный чабрец и щепотка соли.
— Кто придумал так разложить? — спросила Марта.
Мэри, та самая рыжеватая девчонка, подняла голову от теста.
— Я, миледи. Чтоб не искать потом по всему столу.
— Умно.
Мэри вспыхнула до корней волос.
— Спасибо, миледи.
Марта сдёрнула плащ и бросила его на лавку. Под ним осталось тёмное шерстяное платье, простое, без украшений, но хорошо сидящее на тонкой фигуре. На рукавах уже выступили мокрые пятна от сырости. Она закатала манжеты, подошла к столу и руками, почти машинально, проверила продукты.
— Так, — сказала она. — Сейчас будем делать не просто ужин, а полезную еду. Агнес, смотри внимательно и не делай лицо, будто я тебя к дьяволу посылаю.
— Я не делаю, миледи, — буркнула та.
— Делаешь. Левый глаз у тебя нервно дёргается.
Роб хмыкнул. Мэри уткнулась в тесто, пряча улыбку.
Марта взяла яйца, разбила два в отдельную глиняную чашу, начала быстро, ловко взбивать их деревянной ложкой.
— Для милорда — бульон с яйцом, — сказала она. — Но не в кипяток. Если влить в бурлящее, получите варёные сопли и проклятие от больного. Снимать с огня, дать минуту остыть, лить тонкой струйкой и мешать быстро. Ясно?
— Ясно, — пробормотала Агнес, следя так внимательно, будто от этого зависела её душа.
— Дальше. Если есть курятина и мясной бульон, делаем мягкую похлёбку. Лук — слегка. Не жарить до черноты. Только дать запах. Морковь — мелко. Коренья — если есть пастернак или что-то похожее, кидаем. Чабрец — щепоть. Не половину куста. Соль — немного. И масло в конце, а не в начале. Поняла?
— Поняла.
— Хорошо. Для меня — то же самое, но гуще. И творог с мёдом. И хлеб. Много хлеба я пока не хочу. Тело этой дурочки, — она ткнула пальцем себе в грудь, — от большого количества тяжёлой еды взбунтуется.
На этих словах кухня дружно притихла.
Фиона, которая уже научилась не вздрагивать на каждую фразу Марты, только прикусила губу.
А вот Агнес моргнула.
— Дурочки, миледи?
Марта поняла, что ляпнула слишком привычно, и даже не сбилась.
— Тела молодой, истощённой девицы, которую с детства держали на постах, молитвах и страхе. Так понятнее?
— А, — выдохнула Агнес. — Это да. Такая еда не для слабых.
— Еда как раз для всех. Только слабых надо вытаскивать постепенно, а не набивать им брюхо от радости.
Она говорила и работала одновременно. Вбила ещё яйцо. Попросила тёплого бульона в отдельную миску. Добавила туда чуть-чуть соли, каплю масла, взбила так, чтобы масса стала почти шёлковой.
— Видишь? — сказала она Фионе. — Вот это можно пить. Не только есть. Если человек слабый — лучше чаще и понемногу. Три ложки, пять ложек, полмиски. Но несколько раз в день.
— А если отказывается? — спросила Фиона.
— Тогда уговаривать. Или ругаться. Смотря по человеку. Милорд у нас из тех, на кого лучше действует сарказм.
Роб уже не скрывал улыбки.
— А на кого действует ласка? — спросил он, явно не удержавшись.
Марта даже не повернула головы.
— На собак, младенцев и очень хитрых мужчин. А тут у нас пока нет времени на эксперименты.
