Теперь уже фыркнули сразу двое.
Агнес покачала головой, но угол рта у неё дрогнул.
— Так, — продолжила Марта, — ещё одно. В деревне дети пьют сырую воду.
— А как иначе? — удивилась одна из женщин у очага. — Всегда так было.
Марта резко повернулась к ней.
— Всегда — не значит правильно. Воду кипятить. Хотя бы для детей, рожениц, больных и стариков. Ясно?
— Но дров…
— Дрова есть, — отрезала Марта. — Просто вы тратите их на то, чтобы греть пустоту в очаге и дымить в потолок. Будем учиться пользоваться с умом.
Она задумалась, глядя на огонь. Потом сказала уже медленнее, собирая мысль на ходу:
— Завтра мне нужна большая кастрюля. Чистая. Будем варить отвар для живота и для жара. И ещё — проверим все травы. Что годно, что мертво, что выбросить.
— Миледи, — подала голос Мэри, — а вы правда в травах разбираетесь?
Марта повернулась к ней.
У девочки были быстрые светлые глаза, курносый нос и руки, покрытые мукой до локтей. Волосы под платком выбились медными кудряшками. Не красавица. Но живая. Такая может схватывать быстро.
— Разбираюсь настолько, чтобы не дать вам всех тут передушить дурным сбором, — сказала Марта. — А вот если хочешь научиться — будешь смотреть и запоминать.
Мэри кивнула с такой готовностью, будто ей предложили не работу, а новую судьбу.
— Хочу, миледи.
— Хорошо. Тогда с сегодняшнего вечера ты иногда будешь ходить за мной. Если не ленива.
— Не ленива.
— Посмотрим.
Фиона вскинулась:
— А я?
— А ты уже ходишь, — спокойно сказала Марта. — И если будешь продолжать открывать рот от изумления, я научу тебя его закрывать на ходу.
Фиона покраснела, но в глазах её мелькнул смех.
К вечеру кухня пахла так, как и должна пахнуть в доме, где собираются жить, а не тухнуть. Мясным бульоном, распаренной крупой, свежим хлебом, луком, чуть поджаренным на жиру, горячей водой, щёлоком и дымом — но уже не гнилым, а рабочим. Столы были вымыты. Тряпки висели сушиться у огня. На полке стояли отдельно хорошие продукты, а не прятались, будто семейный грех. И главное — люди двигались быстрее. Не потому, что их запугали. А потому, что им впервые показали, зачем.
Когда всё было готово, Марта велела Фионе нести поднос. Сама снова накинула плащ и, взяв в руки миску для Иэна, пошла наверх.
Комната встретила её уже знакомым полумраком, тёплым кругом света у кровати и запахом чистого белья. За день здесь успели прибраться ещё раз. На сундуке не было вчерашней пыли. Вода в кувшине свежая. У очага — новый запас дров. Даже занавеси у окна, старые, тяжёлые, пропахшие сыростью, были аккуратнее стянуты, чтобы не мешать теплу.
Иэн сидел, опираясь на высокую гору подушек. На нём была тёмная туника из мягкой шерсти поверх чистой рубахи. Волосы после утреннего расчёсывания лежали ровнее, подчёркивая прямой лоб и резкие скулы. Щетина делала лицо жёстче. Под глазами тени ещё оставались, но это уже были не тени человека, которого вдавливает в постель болезнь, а тени уставшего мужчины.
— Я начал думать, что вы сбежали в деревню насовсем, — сказал он.
— Не дождётесь. Я ещё не закончила вас мучить.
Она поставила миску на столик.
— И как вам моя деревня?
— Уже ваша? — спросил он, чуть подняв бровь.
— Не придирайтесь к словам. Она в таком же состоянии, как и ваш замок. Только там люди честнее.
— Вот как.
— Да. В деревне хотя бы не делают вид, что гнилой бульон — это забота.
Угол его рта дрогнул.
— Мать приходила?
— Нет. Но я чувствую её затылком.
— Она умеет.
Марта присела, взяла миску.
— Ешьте.
— Без приказа никак?
— Никак.
Он взял ложку сам. Рука дрогнула меньше, чем утром. И это Марта отметила сразу.
— Уже лучше, — сказала она, не дожидаясь вопроса.
— Что именно?
— Вы. Ложку держите увереннее.
— Какая трогательная похвала.
— Не зазнавайтесь. До того, чтобы самому ходить на кухню за добавкой, вам ещё далеко.
Он попробовал бульон. На этот раз без паузы.
— Снова вкусно, — признал он.
— Ага. И представьте, для этого не понадобилось ни колдовство, ни кровь девственниц. Всего лишь курица, яйца и люди, которых заставили думать.
Он медленно поднял на неё глаза.
— Вы сегодня были в деревне?
— Да.
— И?
Марта на секунду задумалась. Потом сказала честно:
— Плохо. Но не безнадёжно. Там дети пьют сырую воду, женщины рожают в грязи, старики лечат кашель кислым элем, а у людей на лицах написано, что они давно не ждут от замка ничего хорошего.
Он молчал.
Смотрел в миску.
— Это моя вина, — сказал он наконец.
Марта сразу покачала головой.
— Нет. Это вина того, кто вас загнал в постель и решил, что дальше всё как-нибудь само. И тех, кто рядом сделал вид, что так и надо.
— Мать бы сказала иначе.
— Мать много чего сказала бы иначе. У неё на всё есть достойная формулировка.
— Вы её не любите.
— Я её пока изучаю, — ответила Марта. — Но у вашей матери, к сожалению для меня, есть одно неудобное достоинство.
— Какое?
— Она не дура.
Иэн вдруг хрипло засмеялся — коротко, с болью, но от души.
— Наконец-то кто-то сказал это без дрожи.
— А что, остальные предпочитают считать её святой?
— Или чудовищем. Так проще.
— Нет, — сказала Марта. — Проще как раз думать, что всё зло от дурости. Гораздо хуже, когда зло — от ума и страха.
