Женщина замолчала.
— Понятно.
Марта вздохнула.
— Фиона, узел.
Та быстро подала.
Марта достала кусок ткани, смочила в воде, приложила ко лбу ребёнка.
— Смотри, — сказала она женщине. — Воду кипяти. Обязательно. Поняла?
— Да, миледи.
— Жар сбивай водой. Протирай. Не укутывай.
— Но…
— Не укутывай, — повторила Марта. — Он не мёрзнет. Он горит.
Женщина кивнула.
Глаза у неё были уже не просто удивлённые.
Живые.
— У тебя есть травы? — спросила Марта.
— Немного… сушёные…
— Покажи.
Её привели к полке.
Пучки.
Пыльные.
Перепутанные.
— Это что?
— Не знаю…
— А это?
— Тоже не знаю…
Марта хмыкнула.
— Ладно. Будем разбираться.
Она выбрала несколько, понюхала.
— Это пойдёт.
— Миледи… вы… умеете?
Марта посмотрела на неё.
— Умею жить.
И добавила:
— И тебя научу.
Женщина замерла.
Потом вдруг быстро перекрестилась.
— Спасибо…
— Пока не за что.
Марта встала.
Осмотрелась ещё раз.
— Еда есть?
— Немного…
— Покажи.
В горшке — жидкая похлёбка.
Почти вода.
— Так, — тихо сказала Марта. — Это мы тоже будем менять.
Она повернулась к Фионе.
— Запоминай.
Та кивнула, не отрывая глаз.
— Потом всё повторишь.
Они вышли.
На улице стало легче дышать.
Марта втянула воздух.
— Видишь? — сказала она.
— Да…
— Это не бедность.
— А что?
— Незнание.
Она посмотрела на остальные дома.
— И страх.
Они пошли дальше.
В следующем дворе их уже ждали.
Люди вышли сами.
Сначала осторожно.
Потом ближе.
Кто-то кланялся. Кто-то смотрел исподлобья. Кто-то просто стоял.
— Миледи…
— Это правда, что вы…
— Лэрд…
Голоса смешались.
Марта подняла руку.
— Тихо.
Они замолчали.
— Я здесь, — сказала она. — И я буду приходить.
Пауза.
— И если вы хотите жить лучше — будете делать, что скажу.
Тишина стала плотной.
— А если нет — живите как жили.
Она посмотрела на них.
— Но тогда не жалуйтесь.
Старик у забора кивнул.
— Скажи, миледи.
— Скажу.
Она шагнула вперёд.
— Начнём с воды.
И впервые за всё время улыбнулась.
Коротко.
Жёстко.
— Потому что вы пьёте то, от чего умираете.
Вечером, когда они возвращались, замок уже не казался таким чужим.
Он был всё ещё холодный.
Грязный.
Сырой.
Но теперь Марта видела его иначе.
Не как ловушку.
Как задачу.
Фиона шла рядом, уставшая, грязная, но с горящими глазами.
— Миледи…
— Да?
— Вы правда всё это сделаете?
Марта посмотрела вперёд.
На стены.
На окна.
На дым.
— Да, — сказала она спокойно. — Потому что иначе нас сожрут.
И добавила, почти тихо:
— А я не люблю, когда меня едят.
К тому времени, когда они поднялись обратно к воротам, у Марты ломило ноги так, будто она не по деревне ходила, а весь день таскала на себе мешки с зерном. Подол платья был забрызган глиной почти до колен, край плаща отяжелел от сырости, пальцы на руках покраснели от ветра, а туфли окончательно промокли. Каждый шаг отзывался холодом в костях. Но злость внутри не стихла. Наоборот — стала ровнее, жёстче и куда опаснее.
Потому что теперь она видела.
Не в общих чертах. Не в красивой драме о запущенном замке и несчастных крестьянах. А в деталях, от которых у неё дёргалась щека.
У ребёнка жар, а мать поит его сырой водой. У женщины после родов, судя по запаху и тому, как она держалась за бок, гниёт шов или рвётся воспаление, а она молчит, потому что «так у всех». У старика кашель сидит глубоко, влажно, с хрипом, а он греется кислым элем и думает, что это лекарство. У детей руки в цыпках, животы раздуты, уши красные от ветра, а в мисках — вода с ячменной мукой.
И всё это не потому, что люди ленивы. А потому, что никто не связывал в одно простую цепь: вода — огонь — чистота — еда — сила.
— Миледи? — тихо спросила Фиона, когда они вошли под арку ворот.
