Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Настоящий дзен выглядел иначе: тридцать килограммов живой радости, виляющий хвост и мокрый нос, тычущийся тебе в ладонь.

— Ты мой якорь, — сказал я тихо, когда пес, набегавшись, подбежал ко мне и с шумом выдохнул пар. — Ты в курсе? Ты не собака, ты глушилка РЭБ.

Барон гавкнул. Ему было плевать на высокие материи.

Я почесал его за ухом. Этот тактильный контакт заземлял лучше любого электрического контура. Когда я касался собаки, я чувствовал только собаку. Простую и понятную. А еще преданную. Без двойного дна. Без камня за пазухой.

Домой мы вернулись через час. Я чувствовал себя так, словно принял контрастный душ и выспался впервые за неделю. Голова была ясной, а мысли четкими.

Самое время заняться технической стороной вопроса.

На кухне жужжал старенький холодильник «Индезит», пытаясь изобразить взлет бомбардировщика. Я заварил чай и сел за стол.

Перед мной лежал ноутбук Гены и маленькая флешка Kingston. Тот самый «страховой полис», который я выкрал из собственной квартиры.

Взвешивая все «за» и «против» использовать ли этот ноут или искать новый… победила рациональность. Выключив вай-фай, блютуз и мысленно перекрестившись, я вставил накопитель в USB-порт. Система пискнула, опознавая устройство.

На экране появилось окно.

«Введите пароль для доступа к зашифрованному тому».

Курсор ритмично мигал.

— Ну, поехали. Что я там поставил на вход? Эта информация просто вылетела у меня из головы.

Первая попытка. Zina1949. Имя и год рождения бабушки.

«Неверный пароль». Окно дернулось и мигнуло красным.

Ладно. Слишком просто. Три года назад я уже был параноиком, но еще не маразматиком. Я бы не поставил такой очевидный ключ на архив, способный похоронить моего напарника.

Straxovka2023.

«Неверный пароль».

KasparyanRat (КрысаКаспарян).

«Неверный пароль».

Я откинулся на спинку скрипучего стула. Потер переносицу.

Проблема была не в том, что я забыл. Проблема была в том, как я помнил.

Память Геннадия Петрова лежала передо мной, как открытая книга. Я мог вспомнить, что он ел на завтрак седьмого мая девяносто восьмого года, если бы захотел. Хронология его жизни была четкой, линейной и скучной. Я помнил, как он менял масло в «Жигулях», как сбил коленку в третьем классе, как первый раз поцеловался с Мариной в парке. Это была память живого тела. Нейронные связи, прописанные на физическом носителе.

А вот память Макса Викторова…

Она напоминала разбитое зеркало. Или архив после пожара, где страницы обгорели по краям.

Я помнил эмоции. Я помнил вкус виски, который пил, когда создавал этот архив. Я помнил ощущение холодного стола под локтями. Помнил страх — липкий страх того, что меня могут кинуть. Помнил торжество, когда последний файл скопировался.

Но сам пароль?

Набор букв и цифр?

Пустота.

Моё сознание — это софт, переписанный на чужое железо. При переносе часть данных повредилась. Я помнил суть, но терял детали. Я знал, где искать сейф, но код всплыл в голове только потому, что был связан с сильной эмоцией — любовью к бабушке. А пароль от флешки был просто набором символов. Технической информацией.

Я закрыл глаза, пытаясь вернуться в тот день.

Кабинет. Ночь. Дождь бьет в панорамное окно. Я один. На столе стакан «Macallan». Я только что узнал, что Ланской мутит с офшорами. Я создаю папку. Шифрую её Veracrypt-ом.

Что я ввёл?

Руки помнили движение по клавиатуре. Быстрое и отрывистое. Словно аккорд на пианино.

Я положил пальцы на клавиатуру ноутбука. Расслабил кисти. Позволил мышечной памяти тела… стоп.

Тело-то чужое.

Руки Гены не набирали тот пароль. Руки Гены в то время крутили гайки или держали баранку. У них нет этой памяти.

— Чёрт, — выдохнул я в пустоту кухни.

Это тупик. Я забыл собственный код, потому что сменил руки.

Я выдернул флешку. Пока бесполезно. Нельзя брутфорсить, там стоит защита от перебора — после десяти попыток данные превратятся в цифровой фарш. Три уже сгорели. Осталось семь.

Я отложил накопитель в сторону. Пусть полежит. Может, всплывет. Может, я увижу что-то, что послужит триггером. Ассоциация, запах или звук. Память Макса работает странно, она ассоциативна.

Телефон на столе завибрировал, проезжая по клеенке пару сантиметров.

Я глянул на экран.

«Марина ☠️».

Бывшая жена Гены. Та самая, с губами «по акции» и мечтами о красивой жизни.

Время — половина десятого. Поздно для светских бесед.

Я взял трубку, настраивая голос. Нужно звучать как Гена. Устало, немного виновато, по-простецки.

— Алло, Марин. Что-то случилось?

— Ну что, Гена, всё таксуешь? — голос в трубке был странный. Обычно она звонила, чтобы похвастаться или уколоть. «Мы ремонт делаем», «Ты неудачник».

Сейчас в её тоне не было яда. Было… любопытство? Настороженность?

— Работаю, — ответил я ровно. — Люди ездят, я вожу. Как обычно.

— Как обычно… — протянула она. — А мне тут Людка сказала, что видела тебя в «Пятерочке». Говорит, ты какой-то другой стал.

Людка. Подруга, местное радио ОБС (Одна Бабка Сказала).

Я даже без интерфейса уловил тонкую вибрацию подозрения. Марина не просто звонила потрепаться. Она прощупывала почву. Женщины, даже бывшие, чувствуют изменения на каком-то зверином уровне.

Если я сейчас проколюсь, если начну говорить своим «викторовским» тоном, с ироничными нотками и сложными оборотами, у нее закрадутся сомнения. «Гена с ума сошел», «Гена в секту попал», «Гена клад нашел», «У Генки новая баба».

Мне нужна маска.

Я ссутулился, хотя меня никто не видел. Изменил выражение лица, сделал его проще и глупее.

— Да брось ты, Марин, — хмыкнул я в трубку, добавляя в голос нотки оправдания. — Какой другой? Спину прихватило просто, вот и хожу, как кол проглотил. Остеохондроз, мать его. Устал я. Сутки через сутки кручусь, кредиты эти… Сама знаешь не хуже меня.

Пауза на том конце. Она слушала и взвешивала.

— Ну-ну, — наконец произнесла она. — Лечись давай. А то совсем развалишься. Андрею привет передать?

— Иди ты нахрен со своим Андреем, — буркнул я. — Не обгорите вы там в своей Турции.

— Да мы еще не решили… Ладно, пока.

Тишина.

Я бросил телефон на стол.

Утро началось не с привычного для Гены Петрова стона и поиска аспирина, а с тишины. Организм, удивившись восьми часам полноценного сна, решил не бастовать, а просто включиться в рабочий режим.

Я потянулся, слушая, как хрустят позвонки. Странное дело: диван тот же — продавленный, с торчащей пружиной, которая вечно норовит впиться в бок, — а ощущения другие. Тело казалось отдохнувшим и заряженным. Видимо, вчерашний эмоциональный и финансовый допинг сработал лучше любого санатория.

Шлепая босыми ногами по холодному линолеуму, я направился в ванную.

Включил душ. Ржавые трубы недовольно заворчали, выплюнули порцию ледяной воды, а затем, сменив гнев на милость, выдали вполне сносный теплый поток. Я стоял под струями, смывая с себя остатки сна, и думал о том, что жизнь — штука удивительно пластичная.

Одевшись, я протер запотевшее зеркало ладонью.

Оттуда на меня смотрел незнакомец.

Нет, конечно, черты лица остались прежними: тот же нос с горбинкой, те же серо-голубые глаза. Но вчерашний визит в барбершоп сотворил маленькое чудо. Исчезла неопрятная, кустистая растительность, превращавшая Гену в обитателя теплотрассы. Аккуратная щетина придавала лицу жесткость и даже некий шарм потрепанного жизнью волка. Тени под глазами посветлели — спасибо сну.

Я повертел головой, разглядывая себя с разных ракурсов.

— А ты ничего, Геннадий, — хмыкнул я отражению. — Если тебя отмыть, приодеть и запретить пить «Балтику», вполне можно сойти за человека.

На кухне царил привычный минимализм, но теперь он не угнетал. Я достал из холодильника батон, масло и кусок «Докторской». Нарезал хлеб толстыми ломтями, щедро намазал маслом. Кофе, правда, был все тот же — растворимая пыль бразильских дорог, но сегодня даже он казался напитком богов.