Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

— Положите зверя обратно, — сказал я.

— Но я…

— Положите.

Она помедлила. Потом вернулась к столу и опустила Лори на прежнее место. Зверёк свернулся клубком и посмотрел на меня одним огромным глазом. По шерсти пробежала тёмная волна, слабая и вопросительная.

Я достал из кармана халата тетрадь с белочкой, открыл чистую страницу и написал:

«Стационар — 1 сут. — 1500 ₽ Операция — 5000 ₽ Рассрочка: 3 платежа.»

Перевернул тетрадь к ней.

— Полторы тысячи за стационар, пять за операцию, — сказал я. — Итого шесть с половиной. Сегодня платите тысячу. Остальное — в два платежа, когда сможете. Без процентов, без залогов. Просто приходите и отдаёте, когда будут.

Она смотрела на цифры, и я видел, как она пересчитывает в уме, и на этот раз арифметика сходилась, потому что тысячу рублей она могла заплатить, а остальное — не сейчас, но могла.

— Почему? — спросила она тихо.

Хороший вопрос. Правильный вопрос, который задают люди, не привыкшие к тому, что им помогают просто так.

Я мог бы сказать правду: что тринадцать тысяч по прейскуранту — это цена для Гильдий и корпоративных владельцев, которые тратят на стрижку больше, чем она на еду за месяц.

Что я скинул цену вдвое и поставил рассрочку не потому что добрый, а потому что зверь с надрывом оболочки Ядра, которого повезут через весь город в государственную клинику, до этой клиники может не доехать. И что мёртвый пациент мне не нужен, потому что такие не дают рекомендаций соседкам.

Но говорить всё это было долго, неуместно и сыграло лишь малую часть в принятии мной решения, Вместо этого я сказал:

— Потому что у Мурки надрыв оболочки Ядра, и каждый час промедления уменьшает шансы на полное восстановление. Везти её через город очень опасно. Ждать очереди в государственной — ещё опаснее. А здесь она ляжет в стационар через пять минут, и завтра утром я её прооперирую. Деньги подождут. Ядро — нет.

Девушка достала из кармана кошелёк и отсчитала тысячу рублей. Руки больше не подрагивали.

— Спасибо, — произнесла она. — Можно я завтра утром приду? Перед операцией?

— Приходите к девяти. Но не раньше, мне нужно подготовить зверя.

Она ушла. Колокольчик звякнул в последний раз.

Я запер дверь. Перевернул табличку на «Закрыто». Прислонился спиной к стеклу и закрыл глаза.

Тишина. Такая бывает после шторма, когда ветер стих, волны улеглись, и ты стоишь на берегу, мокрый, продрогший, но живой.

В подсобке тихо булькала саламандра. Пуховик шуршал в вольере, по обыкновению жуя что-то, что жевать не следовало.

На столе лежал Лори, свернувшись клубком под лампой, и тёмные волны по его шерсти замедлились, стали ровнее.

Я подошёл к столу, сел на единственный свободный стул и стянул перчатки. Руки гудели — мелкая, привычная дрожь, которая приходила после долгой работы и уходила через десять минут, если дать пальцам отдохнуть.

Потом я открыл тетрадь с белочкой, ту самую, которая до сих пор содержала только убытки, и начал считать.

Достал из кармана халата пачку мятых, разного достоинства купюр и пересчитал.

Тридцать шесть тысяч рублей.

Я смотрел на эту стопку, и внутри, там, где сидел шестидесятилетний прагматик, произошло что-то, что я бы описал как тихое ликование. Дело-то пошло!

Тридцать шесть тысяч за одно утро. Аренда Панкратычу — сто тысяч в месяц. За три таких утра она будет отбита. Кредитный платёж — сто двадцать. За четыре утра тоже будет отбит. А ведь слух только пошёл, и это цепная реакция, которую не остановишь.

Завтра придут ещё. Послезавтра — ещё больше.

Я аккуратно убрал деньги в ящик стола, закрыл на ключ и откинулся на спинку стула.

Мой Пет-пункт с оплавленным линолеумом и колокольчиком, который срывался с гвоздика при каждом хлопке двери, только что провёл свой первый полноценный приём.

Пятнадцать пациентов и диагнозов. Ни одной ошибки, ни одного возврата, ни одной жалобы.

И один арахнид, пускающий мыльные пузыри.

Желудок напомнил о себе. Протяжно, укоризненно, с чувством глубокого оскорбления от того, что его потребности были проигнорированы в пользу пятнадцати чужих зверей. Я его понимал и не осуждал.

— Сейчас, — сказал я ему вслух. — Сейчас сварю тебе кашу. Ты заслужил.

Встал, включил плитку, поставил кастрюльку с водой и полез за овсянкой.

На этот раз я не отойду от плиты. Даже если в подсобке начнётся снегопад, извержение вулкана или оба явления одновременно.

Прежде чем вода закипела, мой взгляд зацепился за Лори.

Зверёк лежал на смотровом столе, где я его оставил, и по тёмной шерсти пробегали судорожные волны тени — медленнее, чем час назад, но всё ещё рвано, неровно, как пульс больного сердца. Нужно было убрать его со стола и поместить в стационар, пока Ядро окончательно не расшаталось от стресса.

Я осторожно подвёл ладони под маленькое тело. Лори приоткрыл один огромный глаз и посмотрел на меня с выражением существа, которое устало бояться и согласно на любой исход, лишь бы всё наконец прекратилось.

— Тише, — пробормотал я и через эмпатию толкнул волну тепла. — Тут безопасно. Никто не сделает больно. Обещаю.

«…хороший человек… не больно… ладно…»

Он обмяк в ладонях, и тёмные волны по шерсти замедлились ещё на полтона. Не успокоился, но хотя бы перестал ждать удара, а для зверя, которого пинали три дня назад, это было уже достижением.

Резервный вольер стоял у стены между Пуховиком и Искоркой, ровно посередине, в зоне, где температура держалась на нейтральных двадцати двух градусах. Ни холодно для снежного вида слева, ни жарко для огненного справа.

Я открыл дверцу, постелил на дно сложенную вдвое чистую тряпку, сверху положил кусок тёмной ткани, которой была обёрнута его клетка, — знакомый запах, знакомая текстура, — и уложил Лори внутрь.

Он свернулся клубком, ткнулся носом в ткань и затих. Тени по шерсти пульсировали ровнее, и даже судорожное подёргивание в области надрыва поутихло, хотя до нормы было далеко.

Закрыл дверцу. Замок щёлкнул мягко, без лязга, потому что вольеры у дочки Петровича хоть и были дешёвые, но сделаны на совесть, и замки в них закрывались именно так, как должны закрываться в медицинском учреждении.

Три вольера. Три пациента. Стационар заполнен.

Пуховик проснулся от щелчка замка и уставился на меня из своего угла, сверкая голубыми глазами как будто его разбудили в самый интересный момент сна. Потом учуял нового соседа, вытянул мордочку, принюхался и, видимо, решив, что угрозы нет, потерял интерес и вернулся к главному делу своей жизни — жеванию пледа.

Задние лапки в фиксаторах мелко подрагивали, и это движение с каждым днём становилось увереннее. Утром, пока я принимал очередь, он дважды оттолкнулся от стенки вольера и проехался по поддону на полкорпуса вперёд, а это было движение, то самое, ради которого я покупал фиксаторы на барахолке.

— Молодец, мелкий, — сказал я. — Продолжай.

«…тряпочку жую… вкусно пахнет… лапки щекотно… всё хорошо…»

Искорка в соседнем вольере лежала в тазу, и при звуке моего голоса подняла голову, оценила обстановку одним оранжевым глазом и пустила пузырь. Стандартное «я тебя вижу, но мне лень реагировать» в исполнении огненной саламандры, которая освоила этот жест до уровня высокого искусства.

Я разложил корм по мискам. Пуховику — стандартную порцию универсальной смеси, которую он принялся поедать с деликатностью экскаватора, периодически отвлекаясь на плед. Искорке — побольше, потому что огненный вид расходовал калории на терморегуляцию, и аппетит у неё был соответствующий.

Лори корм пока не полагался — перед завтрашней операцией желудок должен быть пустым, а вода стояла в маленькой поилке, закреплённой на стенке вольера. Так что нужно будет покормить ее чуть позже.