Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Она смотрела на меня как на сумасшедшего пророка, спустившегося с небес в дешевой куртке.

— Он будет искать…

— Он будет беситься неделю или месяц. Это ломка власти. Потом его эго начнет искать новую жертву, потому что ты станешь «неблагодарной сукой», недостойной его внимания. Это его защитный механизм. Используй это. Стань для него недоступной, мертвой зоной. Как только ты перестанешь давать ему эмоциональную пищу — страх и оправдания — он отвалится, как пиявка от соли.

Я выпрямился, убирая давление.

— Ты не спасатель, Аня. Ты жертва. А у жертвы задача одна — выжить. Перестань жалеть палача.

Я забрал чек и развернулся к выходу. У самой двери я почувствовал, как спину прожгло изменение фона.

Бетонная плита обреченности дала трещину. Сквозь неё пробился тонкий, дрожащий, но яростно-яркий зеленый росток. ЗЛОСТЬ.

Наконец-то.

Злость — это топливо. На злости можно уехать куда дальше, чем на надежде.

— И заблокируй карту, на которую он знает пароль, — бросил я через плечо, толкая дверь. — Пусть учится зарабатывать сам.

Я вышел в холодную ночь, чувствуя странное удовлетворение. Я не дал ей денег, не подвёз. Я дал ей оружие. А нажать на спуск она должна сама.

Я продолжал чувствовал, как меняется её фон. Обреченность треснула. Сквозь серый бетон пробился робкий, тонкий росток решимости. Возможно, она не сделает это прямо сейчас. Но зерно посеяно.

Мелочь? Да. Но почему-то от этой мелочи на душе стало чуть легче. Словно я немного искупил свою вину перед… кем?

Домой я добрался уже затемно. У сто третьей квартиры, я услышал, что Барон у двери скребется когтями, повизгивая от нетерпения. Я постучал, дверь открыла хозяйка. Барон радостно гавкнул.

— Добрый вечер, Тамара Ильинична. Я за Бароном.

— Здравствуй, Гена. А он уже ждет тебя. Как только ты машиной подъехал сразу же к двери побежал, извелся весь.

— Идем, бродяга, идем, — я нацепил поводок.

Ночной двор, желтые круги света под фонарями, хруст снега под лапами. Мы ушли на пустырь, в мою «зону тишины».

Я отпустил пса, и он растворился в темноте, оставив меня наедине с мыслями.

Две жизни.

Я стоял, глядя на черное небо, где из-за городской засветки не было видно звезд.

В одной жизни я был Максимом Викторовым. Меня убили из-за четырех миллиардов долларов, яхт и заводов. Мой партнёр, которого я считал братом, хладнокровно перерезал шланг (метафорически и буквально), чтобы забрать мою империю.

В другой, в этой жизни, был Гена Петров. Его уничтожили из-за куска земли под гаражом и дешевой шиномонтажки. Мелкий князек Дроздов сжег его дело и его друга, чтобы построить очередной автосервис.

Масштаб разный. Нулей на счетах разное количество.

А суть одна.

Человек — это ресурс. Если он мешает — его убирают.

Каспарян и Дроздов — они из одного теста. Просто один жрет омаров, а второй — шашлык в «Чайхоне». Но челюсти у них устроены одинаково.

Я пнул ледышку. Она со звоном отлетела в темноту.

Я думал, что я другой. Что я «созидатель». Но чем я отличался? Я тоже шел по головам. Я тоже не замечал людей, считая их функциями. Просто я не убивал физически. Я убивал своим равнодушием, не замечая чужих проблем.

Может, поэтому меня и засунули в шкуру Гены? Чтобы я увидел изнанку? Чтобы понял, каково это — быть муравьем под подошвой?

— Гав! — Барон вынырнул из тьмы, и сделал несколько кругов вокруг меня.

Я присел, потрепал его по холке.

— Ты прав, пес. Философия на пустой желудок — дело гиблое.

Мы вернулись к подъезду. Дверь сто третьей открылась мгновенно, стоило нам только войти в тамбур.

Тамара Ильинична в неизменном сиреневом халате в цветочек стояла у открытой двери.

— Вернулись, родные! — она расцвела, увидев нас. Барон тут же начал нарезать круги вокруг ее ног. — Спасибо тебе, Геночка. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Она сунула мне в руки теплый сверток. Опять.

— Вот, возьми. С картошкой сегодня, и с грибами. Ты же любишь?

Я держал пакет, чувствуя его тепло сквозь перчатки.

— Тамара Ильинична, да не надо… Вам самой нужно…

— Бери, не спорь! — она погрозила мне пальцем, но глаза её лучились. — Ты мне как сын стал, честное слово. Барон, он же умный, он плохих людей не любит. А тебя ждет. Скулит у двери, когда ты по лестнице поднимаешься. Я ему говорю: «Идет наш Гена, идет».

Я замер.

«Интерфейс»… Нет, не молчал. Он пел.

От нее шла ровная, мягкая волна света. Искренность. Абсолютная, кристалльно чистая, без примесей выгоды или расчета. Она не хотела от меня денег. Ничего не просила. Она просто была благодарна.

Меня это пробило сильнее, чем удар под дых.

Когда в последний раз кто-то был со мной искренен?

Марго? Смешно. Она любила мою кредитку.

Каспарян? Он любил мои возможности.

Партнеры? Они любили мою подпись на контрактах.

Даже Алина, первая жена… там была любовь, но потом она заросла обидами и претензиями.

А здесь… Чужая бабушка. Из чужого города. Которой я помогаю просто потому, что мне самому это нужно для психического здоровья.

Она видела во мне человека. Не кошелек, не функцию. Сына.

— Спасибо, — голос предательски дрогнул. — Очень вкусно пахнет. Вы… берегите себя.

— Иди, иди, отдыхай. Замотался совсем, лица нет.

Я поднялся к себе. Квартира встретила тишиной и запахом бедности.

Я включать свет на кухне. Сел за стол, развернул пакет. Пирожок был еще горячим.

Я жевал, глядя в темное окно, и чувствовал, как внутри что-то тает. Та самая ледяная корка цинизма, которую я наращивал годами.

Телефон пискнул. Смс от Панкратова.

«Ген, вроде есть вариант по жилью. Не фонтан, но дешево. Как всё уточню наберу».

Я улыбнулся.

Есть контакт.

Я доел пирожок, стряхнул крошки и пошел спать.

Десятый день в шкуре Геннадия Петрова начался не с ужаса, как первые три, и не с глухой тоски, как последующие пять. Он начался с будильника.

В 10:00 я открыл глаза, и мир был понятен.

Смена, сон, быстрый душ в обшарпанной ванне. Потом прогулка с Бароном. Затем час за ноутбуком: мониторинг новостей о «моей» (теперь уже викторовской, то есть каспаряновской) империи и поиск дыр в обороне Дроздова. И, наконец, выезд на линию.

Раньше я презирал рутину. Мне казалось, что день сурка — это удел неудачников, бегущих в колесе от зарплаты до аванса и обратно. Я жил рывками, сделками и перелетами. Хаос был моей стихией.

Но теперь я пересмотрел своё отношение.

Рутина перестала быть врагом. Она стала каркасом.

Рейтинг в приложении подрос до 4.91. Цифры радовали глаз перфекциониста. Появились даже свои «постоянники». По субботам я возил Павла Семёновича на кладбище к жене, и мы молчали о том, как важно быть услышанным. По вторникам и четвергам забирал грузную женщину от поликлиники — она пахла корвалолом и смирением, и я уже знал, что ей не нужно включать радио, ей нужна тишина.

Жизнь налаживалась. В рамках заданных координат, конечно.

Вечером я сел сводить дебет с кредитом. Открыл заметки в телефоне, где в столбик были выписаны расходы и доходы.

За десять дней чистого навара — тридцать восемь тысяч рублей (за минусом бензина, аренды авто).

Но математика — наука упрямая.

Минус коммуналка (оплатил просрочку в пятнадцать тысяч, чтобы не отключили свет). Минус та самая шина у Лёхи. Еда, одежда.

Итоговый баланс: ноль целых, хрен десятых.

А ведь еще был кредит. Кредит за бизнес, который оформил Генка. Что там писало в смс? Платеж через две недели?

Я смотрел на эти цифры и, к своему удивлению, не чувствовал раздражения. Наоборот. Я ощущал азарт. Старый, забытый голод игрока.

Когда я управлял миллиардами — это была абстракция. Цифры на счетах, перегоняемые из одного офшора в другой. Я не чувствовал их веса.

А здесь всё было осязаемо. Бюджет Петрова был похож на сломанный кубик Рубика, который нужно собрать, имея всего три грани из шести.