Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Телефон на столе пискнул, вырывая меня из финансовых медитаций.

Приложение такси загорелось фиолетовым. Заказ.

Я прищурился. Обычно в это время сыпалась мелочь по городу.

«Серпухов — Санкт-Петербург».

У меня брови поползли на лоб.

Расстояние: 750 километров.

Стоимость: 36 000 рублей.

Класс: Комфорт.

Я моргнул. Может, глюк? Петербург? На такси? Из Серпухова? Обычно такие марш-броски совершают либо сумасшедшие, либо те, кому нельзя светить паспорт на вокзале.

Палец завис над экраном.

Тридцать шесть тысяч. Одним махом. Это больше недели работы в обычном режиме «дом-работа-магазин». Вычет комиссии, бензин, и всё равно останется почти тридцатка. Плюс возможность проветрить мозги на трассе, сменить обстановку.

— Была не была, — хмыкнул я и нажал «Принять».

Адрес подачи: улица Чехова, частный сектор.

Я быстро собрался. Бросил в рюкзак бутылку воды, зарядку. Написал Тамаре Ильиничне, что на два дня уезжаю, что выгулять Барона не получится.

Подъезжая к деревянному, покосившемуся домику на улице Чехова, я гадал, кто будет моим пассажиром. Беглый зэк, банкир в бегах или сумасшедшая бабушка с десятью кошками?

У калитки стоял маленький сухой старичок.

На нем было драповое пальто, явно пошитое ещё в те времена, когда качество ткани ценилось выше модного кроя. На голове — фетровая шляпа. В одной руке он держал потертый кожаный портфель, в другой — ручку небольшого чемодана на колесиках.

На вид ему было за семьдесят. Очки в толстой роговой оправе делали его похожим на ученую сову.

Я вышел, открыл багажник.

— Добрый вечер. В Петербург? — уточнил я на всякий случай.

— В Ленинград, молодой человек, в Ленинград, — поправил он меня с мягкой улыбкой, в которой не было ни грамма старческого занудства. — Или в Санкт-Петербург, если вам угодно соблюдать топонимическую актуальность. Аркадий Львович Шульман, к вашим услугам.

Я кивнул, принимая чемодан. Он был удивительно легким. Словно внутри лежала пара рубах и стопка бумаг.

— Геннадий. Прошу в салон.

Старичок устроился на переднем сиденье. Аккуратно положил портфель на колени, погладил кожу.

— Сразу предупреждаю, Геннадий, — сказал он, пристегиваясь. — Я буду говорить. Много. Это мой порок, профессиональная деформация. Тринадцать часов тишины — это для меня слишком роскошный подарок, боюсь не выдержу.

— Говорите, Аркадий Львович, — я вырулил на дорогу. — Я слушатель профессиональный.

— Вот и славно. Еду к дочери. Говорит, папа, хватит сидеть сычом в своей берлоге. Внуки растут, формулы твои их не греют. А я, знаете ли, физик. МИФИ, потом Сахалин, потом вот здесь осел, в институте физики высоких энергий… А теперь — всё. Отставка.

— А почему такси? — не удержался я. — «Сапсан» быстрее, самолет еще быстрее.

Шульман поправил очки.

— Не летаю. С восемьдесят третьего года. Мы тогда на Сахалине в такую болтанку попали на кукурузнике… Нет уж. Я предпочитаю чувствовать под ногами земную твердь, пусть и опосредованно, через колеса вашей замечательной колесницы. А поезда… Там душно. И люди. Слишком много случайных векторов движения в замкнутом пространстве.

Я усмехнулся про себя. Векторов.

Мы выехали на трассу М-2. Впереди лежала лента дороги.

И тут я решил проверить его.

Включил «интерфейс».

Обычно пассажиры перед дальней дорогой фонят. Спектр всегда один и тот же: тревога (как доедем?), сожаление (что оставили дома утюг или кота), раздражение от неудобного кресла, страх перед неизвестностью. Переезд — это всегда стресс. Особенно в таком возрасте. Это разрыв корней.

Я сузил фокус, ожидая увидеть привычную серую муть беспокойства или грязно-зелёные сполохи страха.

И опешил.

Ничего.

Точнее, не так. Не пустота.

Фон Аркадия Львовича был чистым, как горное озеро в безветренный день. Ровный, светло-голубой свет.

Ни капли тревоги. Ни грамма страха. Никакой тоски по оставленному дому, где он прожил много лет.

Только… любопытство.

Яркие, золотистые искорки.

Он смотрел в окно на проносящиеся фуры, на заправки, на лес, укрытый снегом, с таким выражением, с каким ребенок смотрит на витрину магазина игрушек. Ему было интересно. Ему было вкусно жить.

— Удивительно… — пробормотал я.

— Что именно, Геннадий? — тут же среагировал профессор, не поворачивая головы.

— Да так… Дорога дальняя. Обычно люди нервничают.

— А чего нервничать? — он пожал плечами. — Энтропия растет, Вселенная расширяется, мы движемся из точки А в точку Б. Процесс естественный. Знаете, я за свою жизнь понял одну вещь: страх — это иррациональная трата энергии на моделирование событий, которые, скорее всего, никогда не произойдут. Зачем греть воздух?

Я вцепился в руль.

Меня этот дед шокировал. За свои сорок два года жизни Максом Викторовым, и за десять дней жизни Геной, я не встречал никого, кто был бы настолько в мире с собой.

У меня внутри вечно клокотал вулкан. Амбиции, обиды, планы мести, страх потери, жажда реванша. Люди вокруг меня всегда чего-то боялись или чего-то хотели. Дроздов боялся потерять власть. Виталик боялся своей никчемности. Аня боялась парня. Каспарян боялся моего призрака.

А этот сухой старичок в шляпе сидел рядом, смотрел на дорогу и просто был.

— Вы счастливый человек, Аркадий Львович, — сказал я, и это прозвучало не как комплимент, а как диагноз.

— Счастье — понятие относительное, — хихикнул он. — Я бы даже сказал, я сбалансированная система. У меня есть чемодан книг, дочь в Петербурге и билет в первый ряд на спектакль под названием «Жизнь». Что еще нужно старому еврею-физику?

Глава 18

Дорога разматывалась под колесами серой, бесконечной лентой, и первые три часа пути пролетели так, словно кто-то нажал кнопку перемотки. Аркадий Львович, как и обещал, не умолкал ни на минуту. Но это был не тот пустой словесный понос, которым обычно страдают подвыпившие пассажиры, пытающиеся излить душу таксисту.

Это была лекция. Персональная лекция по квантовой механике для одного слушателя с незаконченным высшим и второго с миллиардным состоянием в прошлой жизни.

— Вы понимаете, Геннадий, — профессор жестикулировал узкой ладонью, обтянутой тонкой кожей, — Эрвин Шрёдингер, когда придумывал свой мысленный эксперимент с котом, вовсе не хотел издеваться над животными. Это метафора, и довольно грубая. Кот в ящике с ядом — это не про кота. Это про нас с вами.

Я покосился на него. Интерфейс так и показывал ровное золотистое свечение — чистый восторг интеллекта, делящегося знаниями.

— Про нас? — переспросил я, обгоняя фуру с тверскими номерами.

— Именно! Пока коробка закрыта, система находится в суперпозиции. Кот и жив, и мертв одновременно. Не «или-или», а «и-и». Состояние неопределенности — это фундамент реальности. Мы существуем только тогда, когда нас наблюдают. Или когда мы наблюдаем сами себя.

Я крепче сжал руль. Руль был потертый и реальный. А вот я сам…

Мысль, подброшенная стариком, упала на благодатную почву.

Я ведь, по сути, и есть тот самый кот. С точки зрения мира, Максим Викторов мертв. Его тело, возможно съели рыбы, его активы делят стервятники и его место в пищевой цепи уже занято. Но с точки зрения сознания, запертого в этом теле, я жив. Я думаю, существую, я веду машину и я планирую месть.

А Геннадий Петров? Его тут нет. Его личность стерта, как старая запись на кассете. А может и нет, и он сейчас теле кого-то третьего. Но его руки крутят баранку и его сердце качает кровь. А его паспорт лежит в бардачке.

Коробка открыта, а ответа нет. Суперпозиция не схлопнулась. Я застрял где-то между.

— А Эверетт? — вдруг спросил я. Память неожиданно подкинула фамилию из какой-то научно-популярной статьи, прочитанной в самолете лет пять назад. — Многомировая интерпретация?

Аркадий Львович аж подпрыгнул на сиденье, его очки сверкнули.

— О! Вы знаете Хью Эверетта? Поразительно! Да, конечно! Это еще увлекательнее. Он считал, что коллапса волновой функции вообще не происходит. Просто каждый раз, когда возникает вероятность выбора, вселенная расщепляется.