Таксист из Forbes 9 (СИ) - Тарасов Ник

Под водой я простоял долго, пока голова не стала походить на голову. Вопрос про переселение душ никуда не делся, он просто вышел на перекур вместе с Лерой. Несколько минут назад я лежал под ним и понимал, что отшутиться не выйдет, и вот мироздание подкинуло мне звонок вместо ответа. Спасибо, конечно. Только за такие подарки потом обычно приходит счёт, и это я знал не хуже мироздания.

Вниз я спустился с мокрой головой, в чистой одежде. Лера стояла у кухонного окна спиной ко мне, с телефоном у уха, и не говорила ничего. Слушала. Плечи у неё стояли поднятыми, как на морозе, хотя в кухне было лето. Барон уже лежал под столом, поднял голову на мои шаги, читать Леру приходилось глазами — по спине, по тому, как она переставила ноги, по свободной руке, которой она держалась за край подоконника.

Я включил кофемашину и достал чашку, стараясь не звенеть. На столе стоял её стакан с водой, недопитый, и я, не думая, допил его сам — горло после вчерашнего просило воды в любом виде и из любой посуды. Потом спохватился, налил ей свежей из кувшина и поставил на прежнее место. Кофемашина зашумела, Лера на шум обернулась, посмотрела на меня и снова повернулась к окну. Лицо у неё было бледное, губы сжаты в нитку. Так она не выглядела даже в тот вечер, когда Барон разодрал коробку с выкрасами.

— Хорошо, мама, — сказала она наконец. — Да. Встречу.

Она положила трубку на подоконник экраном вниз, постояла ещё секунду и только потом села за стол. Я поставил перед ней кофе, взял свой и сел напротив.

— Мама приезжает, — сказала Лера. — В пятницу вечером, на выходные.

— Это же хорошо.

— Хорошо. — Она взяла стакан, увидела, что он полный до краёв, и посмотрела на меня. — Ты его допил?

— Виноват. Налил новой.

— Ладно. — Она поставила стакан ровно на прежний мокрый кружок. — Она не плохая, Ген. Просто у неё всё должно быть правильно. Как она считает правильным. И спорить с ней нельзя, у неё сразу давление. Она одна всю жизнь тянула, ей было некогда… ну, церемониться. Поколение такое.

Я кивнул и слушал. Слушал честно, как учили в другой жизни на других переговорах — не перебивать, не оценивать, дать человеку дойти до конца своими ногами. Лера объясняла мне мать, как объясняют механику про старую машину: да, стучит, да, глохнет на холодную, но она ездит, и вообще она нас всех вывезла.

— Она вчера в восемь звонила, я не взяла, была в душе. Сегодня в семь. Потом снова. — Лера повернула чашку на блюдце ручкой к себе. — Ты сейчас подумаешь, что я жалуюсь. Я не жалуюсь.

— Я слушаю. Это разное.

Она посмотрела на меня и убрала руку с чашки.

— Ладно. Хватит про маму. Какие у тебя планы на сегодня?

Переход она сделала так резко, что я почти услышал щелчок. Ну и ладно. Захочет — вернётся, а тянуть человека за язык я в это утро не собирался. Себя бы дотянуть до обеда.

— В Тулу надо, к Зинаиде Павловне. Соломатина говорила, что можно в среду после двух. И привезти байковый халат с запасными очками, мы же их забрали, так в машине и катаются. Но сначала Дубки заскочить — полить, огурцы снять, Маркиза проверить, — потом больница. — Я потёр лоб. — Только до обеда я за руль не сяду. Коньяк оказался коварный. Я в последний раз столько пил… не помню когда. Давно.

Это была правда в обеих моих биографиях сразу. Макс пил редко и дорого, Гена — по случаю и что налили, но столько ни один из них не пил очень давно.

Лера подумала пару секунд, глядя куда-то мне за плечо.

— Мне нужно полчаса. Закрою рабочее — и поедем. Я за рулём.

— У тебя же…

— В два у меня ничего, я вчера перенесла на четверг. Полчаса, Ген. Кофе допей.

Следующие полчаса я пил кофе, кормил Барона и слушал, как Лера работает. Работала она, не вставая из-за стола, с телефоном у уха и ноутбуком на коленях. Кому-то на складе объяснила, что «до пятницы» и «в пятницу» — разные сроки, и разница эта стоит денег, причём не её денег. Маше продиктовала три письма, не заглядывая ни в какие бумаги. Человеку по имени Ринат сказала, что если сертификаты не лягут ей на стол к понедельнику, разговор пойдёт другой, и голос у неё сел на полтона ниже — такой я слышал у неё раза два, оба раза не в свой адрес, к счастью. Бледность сошла на второй минуте. Работа ей шла на пользу, как некоторым идёт бег по утрам. Я сидел, гладил Барона и думал, что мне бы так уметь переключаться. Я-то свои мысли обычно таскаю за собой, пока они не сотрутся.

Барона мы оставили дома, не закрыв дверь. Тимур пообещал заглянуть в обед. Барон сел и смотрел нам вслед, пока машина не свернула за поворот. Интерфейс у меня включился сразу за воротами, как только двор остался позади, — и первое, что я увидел, было серое. Ровное, как мокрый асфальт после дождя, а под ним, на глубине, лежала синева. Старая, застиранная. Такую я читал раньше у пассажиров, когда разговор сворачивал на детство.

Лера вела аккуратно. Держалась правого ряда, фуры не обгоняла, никого не костерила. Симферополька за Чеховом пошла свободная, окна мы открыли, и в машину било тёплым асфальтом и полем. Первые километров десять ехали молча. Я смотрел на неё сбоку — на скулу, на прядь, которую она то и дело заводила за ухо, — и не лез. Пусть сама.

— Надо подумать, куда девать Барона, — сказала она, не отрывая глаз от дороги.

— В смысле — девать?

— На выходные. Мама животных терпеть не может. Она в дом, где собака, не войдёт. Будет стоять на пороге, пока не уберут.

Я повернулся к ней всем корпусом. Про Барона мы столько всего прошли — и коробку с тканями, и первую ссору, и вольер, который Толян варил два вечера, — что «куда девать» из её рта звучало чужим словом. Как будто кто-то его ей подсунул.

— Барон днём в вольере побудет. Мама во двор выходить собирается?

— Ты не понимаешь. — Лера пропустила парня на «Приоре», которому явно было куда торопиться, и вернулась в свой ряд. — Она про Барона ничего не скажет. Вообще ни слова. Она войдёт, увидит миску в прихожей — и вот так посмотрит.

Она на секунду подняла брови и чуть склонила голову набок. Лицо у неё стало вежливым и бесконечно терпеливым, будто ей показали что-то, о чём воспитанные люди молчат. Держала она это лицо недолго, но по спине у меня прошло холодком.

— И всё, — сказала Лера, снова становясь собой. — Дальше я три дня буду сама себе объяснять, что миска стоит где надо.

— А если сказать вслух? Мам, это наша собака, она тут живёт.

— Скажу. — Лера подумала. — Она ответит: «Конечно, солнышко, как хочешь». И вздохнёт. И весь вечер будет очень хорошая.

Я промолчал. Про «очень хорошую» я понял с первого раза, тут пояснений не требовалось.

— У нас дома никогда не было животных, — сказала она чуть погодя. — И знаешь, что интересно? Мне ни разу не запретили. Ни разу за всё детство, я тебе точно говорю. Я просила хомяка лет с шести. Мама говорила: конечно, заведём. Вот научишься сама вставать по будильнику — и заведём. Я научилась вставать. Тогда оказалось, что сначала надо разобраться с почерком. Я разобралась с почерком. Тогда — с фикусом, который я, по её мнению, залила. И так до самой школы, пока я не поняла, что этот список бесконечный, у него просто нет последнего пункта.

— А кошка?

— Кошка была один раз, три дня. — Лера смотрела на дорогу. — Я принесла котёнка со двора, спрятала под кроватью в коробке из-под сапог. Он ночью пищать начал. Мама утром его нашла, взяла на руки, погладила и сказала, что я молодец, что пожалела живое существо. Правда сказала, без всякого яда. А потом отнесла его тёте Нине на первый этаж — у той свой дом и веранда, у неё коту действительно было лучше, чем у нас в двушке с коврами. И вечером я ей за это спасибо сказала.

— Спасибо?

— Спасибо. — Она усмехнулась, коротко, одним углом рта. — Мне было восемь. Я стояла в коридоре и говорила спасибо за то, что моего котёнка унесли, и я не притворялась. Я правда была благодарна. Вот это, Ген, самое… — Она не нашла слова и не стала искать. — Не за что зацепиться, понимаешь? Она была права. Она всегда была права. Коврам конец, аллергия, лишние расходы, кто за ним убирать будет. Всё правда до последнего слова.