Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга

В этот раз монастырь выглядел совсем по-другому. Там по-прежнему было много народа, но сейчас на лицах монахов, послушников и всех тех, кто пришел сюда в поисках пропитания, уже не было той печали, что я видела прежде. Прибывший обоз привез достаточно продуктов, чтобы их хватило на прокорм местного населения до самой посевной.

За то время, что монастырем руководил архимандрит Кирилл, авторитет обители вырос. Тут был построен дом, в котором обрели приют голодающие дети, водяная мельница, пристань и начато строительство гостиницы для паломников, отремонтирована дорога, что вела к монастырю. На этих работах были заняты местные крестьяне, которые, таким образом, получили возможность заработать деньги на покупку зерна.

И сам настоятель тоже повеселел. Он улыбался и даже шутил. Правда, в глазах его всё равно была какая-то грусть.

— Как многое тут переменилось, ваше высокопреподобие, — сказала я. — Вы стали тут заботливым хозяином.

— Моя заслуга в том невелика, — он покачал головой. — Господь всё управил. Да добрые люди помогли. Денежных переводов из столицы поступило много.

— Значит, не зря вы в газетах обращение разместили.

— Это мы с вами, ваше сиятельство, думаем, что не зря, — вздохнул он. — А вот Синод указал мне на то, что я не имел права вести сбор пожертвований без разрешения епархиальной власти. И губернатор был моими действиями недоволен. И если бы не снисходительное ко мне отношение епископа Архангельского и Холмогорского Нафанаила, так наложили бы на меня серьезное взыскание, а то лишили бы и сана.

Да, вот так оно оказалось, что местные власти — и уездные, и губернские — не смогли оценить того, что сделал настоятель для голодающего народа. А вот сам народ оценил.

И когда этой же весной было принято решение о переводе архимандрита Кирилла настоятелем в другой монастырь, и иноки, и крестьяне расставались с ним с большой неохотой. Местные жители даже направили письмо цесаревичу Александру, прося оставить настоятеля в Пертоминском монастыре, ибо «он их поил, кормил, обувал и одевал».

Весна выдалась в Онеге не слишком ласковой. Еще возвращались морозы и мокрый снег, и только в мае земля начала оттаивать. В распутицу дороги становились труднопроходимыми, и мы теперь редко выезжали из дома.

Ходили смотреть на то, как вскрывалась ото льда река. Лес стоял еще почти голый, только набухали почки да кое-где желтели цветы мать-и-мачехи.

А потом пришло лето. С зеленой травой, со щебетаньем птиц, с рожью, что, наконец, взошла на полях.

И когда на берегу реки снова появился Ефим Ильич Коковин, я встретила его как старого друга.

— А жемчуг-то нынче будет?

— Будет, — ответил он. — Река наша жемчужная. Она всегда родит. А жемчуг что же, лежит на дне, во тьме и холоде, растет годами. Но если достать — сияет. Так и душа человеческая. То скрыта за семью печатями, а то вдруг нараспашку.

А Меркулов так и не приехал. И я чувствовала себя неловко перед самой собой. За то, что позволила себе его ждать и надеяться. А ведь он мне ничего не обещал. Он даже никогда не говорил со мной о чувствах.

Мне не в чем было его упрекнуть. А если я вообразила себе невесть что, то это была моя ошибка. И сейчас мне следовало выбросить его и из мыслей, и из сердца. И снова браться за дело.

Глава 56. Соперница

Чтобы отвлечься, я снова стала ездить по деревням, скупая жемчуг. Хоть и Юлия Францевна, и Климент Прокопьевич пытались меня от этого удержать.

— Не барское это дело, — покачивала седой головой Алябьева, — с мужиками дела вести. На то у вас управляющий есть. И про то, что вы женщина, тоже помнить надобно.

О, я прекрасно помнила об этом! Особенно по ночам, когда Илья Александрович приходил ко мне в снах. Это было волшебно и ужасно одновременно. Пока я еще спала, общение с ним придавало мне сил. Мне казалось, что всё это наяву. И, кажется, я улыбалась.

Однажды мне сказала об этом даже Глаша Меньшая.

— Вас, должно быть, что-то хорошее приснилось, ваше сиятельство? — спросила она, когда принесла мне утром чашку чая.

Я, покраснев, кивнула. Да, сон был хорошим. А вот пробуждение каждый раз заставляло меня ощущать мучительную тоску.

Я пыталась убедить себя, что это глупо. Мы с Меркуловым не были не то, что обручены, но даже ни разу не говорили о каких-то чувствах. Разве он объяснялся мне в любви? Разве делал хоть что-то, что позволяло бы мне надеяться, что между нами что-то есть? Нет.

Так с чего же я решила, что я ему небезразлична?

Я всё придумала себе сама. Я вела себя не как человек из двадцать первого века, а как кисейная барышня из девятнадцатого. Тоже мне, Татьяна Ларина нашлась!

Впрочем, следовало порадоваться хотя бы тому, что я не написала ему какого-нибудь нежного письма и не скомпрометировала себя.

Теперь я нечасто выезжала в Онегу, хватало дел в поместье. Правда, я не могла не думать о том, что до сих пор не знаю, кому принадлежала эта земля. Ответа на направленный в Петербург запрос я так и не получила. И в глубине души я понимала, что это могло объясняться действиями всё того же Меркулова. За небольшое вознаграждение любой служащий в министерстве согласился бы попридержать ответное письмо.

Может быть, граф потому и задержался в Петербурге, что был занят оформлением документов. От таких мыслей мне становилось не по себе.

Но иногда в уездный город выбираться всё-таки приходилось — Таня и Варя не должны были совсем одичать в нашей глуши. Если я не хотела, чтобы они превратились в замкнутых и боящихся общества барышень, им нужно было общаться со сверстниками.

В Онеге было не так много семейств, которые устраивали званые вечера для молодежи и детей. Но когда такое случалось, приглашения отправляли и нам. И вот на сей раз мы приехали в дом главы местного отделения банка Георгию Ивановичу Волчкову, сыну которого исполнялось пятнадцать лет.

В саду был накрыт богатый стол, и дети искренне радовались привезенным из Архангельска сладостям. А сам виновник торжества с сестрами были актерами домашнего кукольного театра, представление которого в этот день вызвало особенно бурные аплодисменты гостей.

Я подумала о том, что нужно бы устроить праздник и у нас в имении. Этого наверняка от нас ждали. Многие помнили о том, какие пиршества закатывал Георгий Андреевич Кирсанов.

Но всё это требовало немалых средств, и моя внутренняя жаба пока не готова была пойти на такие расходы. А приглашать гостей и экономить на всём значило вызвать лишние пересуды и упреки в жадности.

— Не думала, что вы решитесь сюда приехать! — услышала я вдруг женский голос за своей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Анастасия Зиновьевна Дубинина столь редко удостаивала меня своим вниманием, что по голосу я ее не узнала.

Я посмотрела на нее с удивлением, не вполне понимая смысл ее слов. Что она хотела сказать этой странной фразой? Впрочем, я не сомневалась, что раз уж она подошла ко мне, то изволит это объяснить. Так оно и случилось.

— Вы лишили нас общества графа Меркулова, а теперь делаете вид, что вы тут ни при чем? — ее губы изогнулись в неприятной усмешке. — А ведь для нашего города его присутствие было крайне важным. И сам господин Волчков, в доме которого мы сейчас находимся, тоже наверняка немало об этом сожалеет. Местному банку совсем не помешали бы капиталы его сиятельства, которые он мог тут разместить. И даже те самые простолюдины, о благе которых вы столь похвально заботитесь, тоже многое потеряли из-за того, что Илья Александрович вынужден был изменить свои планы.

Я слушала ее в большом изумлении. Ее пояснения только еще больше меня запутали.

— Я не понимаю, о чём вы изволите говорить, — сказала я. — Какое отношение я имею к отъезду его сиятельства?

Возможно, она намекала на то, что он уехал в Петербург для того, чтобы собрать обоз с продовольствием для голодающих? Она считала, что именно я побудила его так поступить?