Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга

Но стоило только ветке ударить по оконному стеклу, как я вздрагивала. А ведь в соседних комнатах спали Татьяна и Варя, и проявляя упрямство, я подвергала опасности и их. И я видела, что Алябьева тоже не спала по ночам — она выходила к завтраку бледная, с темными кругами под глазами.

Да и Меркулов никаких вестей о себе не подавал. Так что наверняка в этом Дубинина оказалась права — в Петербурге у него была другая женщина, которая была ему ближе и дороже, чем я. Да мне и не в чем было его упрекнуть. Он, даже если и заметил мой к нему интерес, не оказался настолько жесток, чтобы им воспользоваться.

Как там у Пушкина:

Вы были правы предо мной,

Я благодарна всей душой.

А последней каплей стало то, что жестянщик, с которым мы так хорошо работали над украшениями для волос, отказал мне в дальнейшем сотрудничестве. Я не сомневалась, что к этому тоже приложил руку кто-то из Дубининых. Иначе с чего бы мастеровому человеку отказываться от хорошего заработка?

И после нескольких недель такой внутренней борьбы мы с Юлией Францевной всё-таки пришли к решению продать особняк Дубининым. Если бы у нас было достаточно средств, то можно было бы уехать из Онеги на время, не заключая эту сделку. Но на то, чтобы обосноваться в другом городе — будь то Архангельск или Москва — требовались средства, и немалые.

Вот только ехать с немалыми деньгами в губернию по пустынной дороге я побоялась. В итоге сговорились мы с Дубиниными, что договор продажи дома мы заключим в самом Архангельске. И сейчас мы как раз собирались в дорогу.

Поскольку дом был еще не продан, мы имели право забрать отсюда то, что пожелали бы. Но много ли увезешь на почтовой карете? И мы пытались запихнуть в саквояжи и дорожный сундук хотя бы то, что было особенно дорого нам.

Юлия Францевна сняла со стены портрет дочери и, вынув его из рамы, запаковывала его, украдкой вытирая слёзы. Ходили с хмурыми лицами и Таня с Варей.

А слуги и вовсе ревели, не таясь. Перед ними мне было особенно стыдно. Я дала им столько денег, сколько смогла выделить из своего скромного бюджета. Но насколько им хватит этого? Смогут ли они найти работу потом?

Наконец, вещи были собраны, а у крыльца уже стояла почтовая карета. Дубинины не постеснялись приехать сюда прямо с утра — наверно, боялись, что мы перед отъездом решим тут что-то попортить. И теперь они сидели в гостиной с видом победителей. И громко обсуждали те переделки, которые велят тут произвести, как только договор будет подписан.

Сундук погрузили в карету, туда же были снесены все саквояжи и шляпные коробки. Мы вышли на крыльцо. Слёзы застилали глаза так, что я почти ничего не видела. Погладила по голове Глашу Меньшую, обняла Глашу Большую.

— Катенька, ты погляди-ка! — вдруг тронула меня за руку Алябьева.

Я шмыгнула носом, вытерла слёзы, подняла голову. И ахнула — неподалеку от крыльца стояла целая толпа народа. Не сразу, но я разглядела среди находившихся там людей Глашину маму, Ефима Ильича Коковина, Прокопия Емцова и еще нескольких жемчуголовов и их жен и детей. Они пришли сюда за несколько верст со всех окрестных деревень

И это скупое, вот так вот, безмолвно высказанное «спасибо» тронуло меня до глубины души. И я снова расплакалась.

А потом мы услышали ржание лошадей, и прежде, чем я успела понять, откуда оно доносилось, из-за поворота на идущую ко крыльцу дорогу выехал экипаж, который невозможно было не узнать. Это был дормез, запряженный четверкой серых в яблоках коней.

Толпа расступилась, и когда из экипажа выскочил его сиятельство, я застыла, боясь поверить в то, что он действительно вернулся.

Я напряженно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, как друг он приехал или как враг. Теперь я уже не доверяла никому.

А он, посмотрев сначала на нас у почтовой кареты, на крестьян, а потом и на по-хозяйски стоявших на крыльце Дубининых, громко спросил:

— Могу ли я узнать, что здесь происходит?

Я от волнения не смогла произнести ни слова. А вот Евгения Васильевна торопливо принялась объяснять.

— Как мы рады видеть вас, ваше сиятельство! Что же вы не сообщили нам о своем приезде? А Екатерина Николаевна с семейством в Архангельск уезжают. Она, знаете ли, решила, что ей в Онеге скучно и холодно. Да и что, в самом деле, молодой даме делать в такой глуши? Так что дом свой она нам продать изволит.

— Дом продать? — переспросил он.

И на его красивом лице отразилось столь явственное удивление, что я поняла — он ничего не знал о действиях Дубининых. И мне сразу стало легче дышать.

— А с чего бы Екатерине Николаевне продавать дом именно сейчас, когда я привез из столицы документы, что договор аренды земли теперь уже заключен на ее имя?

Я совсем по-детски шмыгнула носом. Это было неприлично для благородной дамы, но мне почему-то совсем не было за это стыдно. Я прислонилась к плечу Алябьевой, потому что боялась упасть.

— Вот оно как? — растерялся Дубинин. — Ну, что же, стало быть, сделка отменяется. И мы, пожалуй, домой поедем. Будем рады видеть вас, Илья Александрович, у себя! Ежели возражать не станете, так на следующей неделе мы по случаю вашего возвращения устроим приём.

— Боюсь, Зиновий Петрович, на следующей неделе вам будет не до того, — усмехнулся Меркулов, — ибо вам нужно будет передавать дела новому градоначальнику. Я вот только-только привез его из Архангельска. Но покидать Онегу вам не дозволено до завершения проверки всех финансовых отчетов, к которым у губернских ревизоров есть множество вопросов.

Дубинин спал с лица, и мне показалось, что его вот-вот хватит удар. Но нет, он смог забраться в свой экипаж. За ним последовали и его супруга с дочерью. И если Евгения Васильевна еще, хоть и с трудом, но пыталась держать марку, то Анастасия плакала навзрыд.

Они уехали, и довольные крестьяне, поклонившись нам с графом, тоже стали расходиться по домам. Мы отпустили почтовую карету, и обе Глафиры и Степан принялись таскать саквояжи обратно в дом.

— Не откажетесь прогуляться со мной до реки, Екатерина Николаевна? — улыбаясь, спросил Меркулов. — Говорят, с берега тут открываются чудесные виды.

Я не отказалась. Но вместо того, чтобы идти напрямую, мимо окон особняка, мы пошли по лесной тропинке, и когда уже из дома никто бы не смог увидеть нас, его сиятельство коснулся моей руки.

Мы остановились и теперь стояли друг против друга, наслаждаясь этим мгновением. По крайней мере, им наслаждалась я. Но была уверена, что и Меркулов тоже.

— Екатерина Николаевна… Катя, сделаете ли вы меня счастливейшим человеком на свете, согласившись выйти за меня замуж?

Я сглотнула подступивший к горлу ком и кивнула. Слов не было. Было только огромное, всепоглощающее счастье.

А потом мы целовались в тени раскидистой березы — долго и жадно. А когда мы продолжили путь, его сиятельство сказал:

— Прости, что сделал предложение не по правилам, без кольца, — он перешел на «ты», и это показалось мне совершенно естественным. — Я привез его из Петербурга, но когда услышал про то, что ты продаешь дом Дубининым, то так заторопился сюда приехать, что забыл его в Онеге.

Я взмахнула рукой. Ничего! Но не удержалась от вопроса:

— Почему ты так долго не приезжал?

— Дел оказалось очень много. Сначала с закупкой продовольствия в обоз для монастыря. Потом земельный вопрос, который оказалось решить не так просто. Но каждый день я думал о тебе!

— Но ты мог хотя бы написать! — воскликнула я.

Обида всё-таки прорвалась сейчас в моих словах. А на лице графа снова отразилось удивление.

— Но я писал! Много раз! И не понимал, почему ты мне не отвечала!

Ох, а ведь я должна была подумать об этом! Что Дубинин, пользуясь своей властью, не погнушается перехватить корреспонденцию Ильи Александровича. Для градоначальника сделать это было не так уж и сложно. Почтмейстер ему в этом бы не отказал.

Объяснять это Меркулову не потребовалось. Он понял всё сам и только крепче сжал мою руку.