Не ради медняков.
Ради того, чтобы доказать — они могут.
Я достал две гривны. Тихо положил его на край лодки — так, чтобы Гришка увидел, когда проснётся.
Потом добавил ещё одну.
Три гривны. Вместо двух.
Они заслужили.
Егорка, стоявший рядом, присвистнул тихо.
— Ты чего?
— Они работали как взрослые, — ответил я. — Платить буду как взрослым.
Егорка кивнул. Ничего не сказал.
Но по его лицу я понял — он запомнит.
Дрова были.
Теперь — за работу.
Челн скользил по воде почти бесшумно, только всплеск вёсел нарушал ночную тишину — мерный, ритмичный, как дыхание самой реки. Егорка грёб, не напрягаясь, его движения были отточены годами, и лодка летела вперёд, словно живая.
Я сидел на носу и смотрел вперёд, вглядываясь в темноту.
Река меняла характер — берега расступались, слева тянулись заросли камыша, высокие и шуршащие, справа ивы склонились над водой так низко, что их ветви почти касались поверхности. Течение замедлялось, вода становилась вялой, густой, будто нехотя текущей куда-то вперёд.
Тихие Заводи.
Это место я помнил смутно — Мирон был здесь пару раз, давно, ещё мальчишкой, с отцом. Отец говорил тогда: «Тут рыба прячется, крупная, но её не достать — коряги, мель, течение слабое, сети рвутся».
Глеб таких мест не знал — в его памяти был Финский залив, глубокий, с сильным течением, с эхолотом и GPS.
Здесь не было ни того, ни другого.
Здесь была только вода. И моя рука.
— Вот, — сказал Егорка тихо, замедляя греблю.
Я поднял голову.
Впереди открылась излучина, и вода здесь была совсем другой — не быстрой, как на стрежне, а вялой, почти стоячей, покрытой белым плотным туманом. Берега сжимались — справа торчало упавшее дерево, наполовину погружённое в воду, слева тянулись заросли осоки, тёмные и густые.
— Здесь рыба? — спросил Егорка, оглядываясь.
— Должна быть, — ответил я.
Он причалил к берегу, и я вылез, чувствуя, как ноги утонули в мягком иле по щиколотку. Запах был тяжёлый — тина, гниющие листья, что-то сладковатое и застоялое.
Егорка вытащил снасть — старую сеть из монастырского сарая — закинул, и мы подождали, глядя на воду. Вытащили.
Пусто.
Егорка нахмурился:
— Может, она ушла?
— Нет, — я покачал головой. — Она здесь.
— Откуда знаешь?
Я не ответил.
Потому что я помню. Отец показывал мне это место, говорил: «Видишь коряги? Там — лещ, крупный, он прячется в тени».
Но память — это не факт, не гарантия.
Я должен был проверить.
Я присел на корточки у воды, опустил руку, коснулся поверхности ладонью — холодная, тихая, почти неподвижная.
Я закрыл глаза.
Покажи мне.
Сначала — ничего, только темнота и тишина.
Потом что-то щёлкнуло внутри головы, как выключатель.
И река вспыхнула.
Видение.
Не глазами, не ушами — другим чувством, которого у Глеба не было, которое принадлежало только Мирону.
Вода стала картой, развернувшейся в моём сознании, — я видел воду не как жидкость, а как структуру, течения, слои, температуру, плотность.
И я видел жизнь.
Маленькие вспышки снующих стайками мальков, тусклые тени водорослей, покачивающихся на слабом течении.
И — вот оно.
Под корягой лежало большое пятно, не яркое, серебристо-серое, но плотное, тяжёлое.
Лещ.
Нет — несколько лещей, целый косяк.
Я открыл глаза, резко выдернув руку из воды.
Боль ударила сразу — виски сдавило, как тисками, перед глазами поплыло, и я зажмурился, сжав челюсти.
Цена. Всегда есть цена.
— Мирон? — Егорка схватил меня за плечо. — Ты чего?
— Нормально, — выдавил я сквозь зубы. — Кидай снасть. Левее. Под коряги.
— Там зацепится…
— Кидай!
Он кинул.
Мы подождали — десять счётов, двадцать, вытащили.
Сеть была тяжёлой.
В ней билась рыба.
Егорка ахнул:
— Мать честная…
Три леща, каждый с ладонь, нет — больше, с две ладони, крупные, жирные, серебристые, отчаянно бьющиеся в сети.
Я смотрел на них и чувствовал, как головная боль медленно отступает, не уходит, просто притупляется, становится терпимой.
— Ещё, — сказал я.
Егорка посмотрел на меня:
— Мирон… Этого хватит на…
— Нам нужно тридцать бочек. — Я перебил его. — Это — на три, может, на четыре. — Я выпрямился, пошатнулся. — Ещё.
Он молчал секунду, потом кивнул.
Мы поплыли дальше.
Второй заход.
Новое место — залив у излучины, где вода была ещё более тихой, почти болотом, с густой ряской на поверхности.
Я снова опустил руку, закрыл глаза.
Покажи.
Вспышка.
Карта развернулась, и я видел дно — илистое, неровное, заросшее водорослями, густыми и спутанными.
И видел их — окуни, стая маленьких огоньков, снующих туда-сюда между корягами.
Я открыл глаза.
Боль была сильнее, виски пульсировали, во рту пересохло.
— Там, — хрипло сказал я. — У водорослей. Кидай.
Егорка кинул, мы вытащили сеть — окуни, десятка полтора, мелкие, но годные.
— Ещё, — повторил я.
Егорка посмотрел на меня долго:
— Ты бледный.
— Ещё.
Третий заход.
Я уже не помнил точно, где мы были — вода, камыши, темнота, всё сливалось в одно.
Рука в воде, холод, видение — вспышка и боль, сильнее, острее.
Я видел карту, но она была размытой, нечёткой, словно через грязное стекло.
Там. Под тем берегом.
— Кидай…
Мы вытащили плотву, много, и Егорка складывал её в лодку, пока я сидел, обхватив голову руками.
Хватит. Нет. Ещё.
Четвёртый.
Я едва держался, опуская руку в воду и чуть не теряя сознание.
Карта вспыхнула — и погасла, слишком быстро, но я успел увидеть.
Там. Большое. Золотое.
— Егор, — прохрипел я. — Видишь… корягу? Кидай… туда…
Он кинул, мы вытащили.
В сети билась рыба — крупная, очень крупная.
Сом.
Егорка присвистнул:
— Это ж…
Я не услышал остального — у меня потемнело в глазах.
Пятый.
Я не помнил этот заход — помнил только воду, холод, боль, пронзающую насквозь.
Карта не появлялась, я заставлял её, изо всех сил, как будто пытался разжать стальной кулак голыми руками.
Вспышка на секунду.
Там.
— … Егор…
— Мирон, хватит!
— … там…
Он кинул, мы вытащили что-то, не помню что.
Я сполз на дно лодки.
Шестой.
Или седьмой, я сбился со счёта.
Егорка тряс меня за плечо:
— Мирон! Очнись!
Я открыл глаза, вернее — попытался, один глаз открылся, второй не слушался.
— Ещё… — прохрипел я.
— Да пошёл ты! — рявкнул Егорка впервые за всё время. — Ты сдохнешь!
— … нужно… больше…
— Хватит!
Он схватил вёсла, развернул лодку, и я попытался встать, но ноги не держали.
Ещё. Мне нужно ещё. Тридцать бочек…
Я снова опустил руку за борт, коснулся воды.
Видение вспыхнуло — но не картой, а вспышкой боли, чистой, белой, ослепляющей.
Я закричал.
Нет — хотел закричать, но голос не вышел.
Из носа хлынула кровь.
Я упал на дно лодки, на рыбу, которая билась подо мной — холодная, скользкая, живая, — и последнее, что я увидел, было лицо Егорки, склонившегося надо мной, белое, перекошенное.
— Мирон! Мирон!
Потом — темнота.
Обрывки.
Я не потерял сознание совсем — был где-то между, слышал звуки, но они доходили словно сквозь толщу воды.
Всплеск вёсел — резкий, быстрый, панический.
Тяжёлое дыхание Егорки — рваное, прерывистое.
И боль.
Боль была везде — в висках, за глазами, в затылке, пульсирующая, как раскалённое железо, вбитое в череп.
Где я?
Я попытался открыть глаза, но веки не слушались, словно налились свинцом.
Под спиной что-то холодное, скользкое, твёрдое.
Рыба.
Я лежал на рыбе.
— Мирон! — Голос Егорки был далёким, искажённым. — Мирон, блядь, не умирай! Слышишь⁈ Не смей!
Я хотел ответить, но язык не двигался.
