Они сорвались с места. Гурьбой, гогоча, толкаясь. Двое схватили вёсла, трое побежали к челнам, остальные — следом.
Серапион смотрел им вслед. Потом повернулся ко мне.
— А ты?
Я посмотрел на реку.
— Я иду за рыбой.
— Куда?
— Вверх по течению. В Тихие Заводи.
Серапион нахмурился.
— Там никто не ловит. Там мелко, коряги…
— Там — рыба, — перебил я. — Много рыбы. (Я повернулся к Егорке, который уже стоял у челна, готовый). Егор, ты со мной.
Егорка кивнул. Не удивился. Не спросил.
Хороший парень.
Я шагнул к челну. Серапион окликнул меня.
— Мирон!
Я обернулся.
Он стоял на краю причала, силуэт на фоне заката. Чёрный, как памятник.
— Если не успеешь… — начал он.
— Успею, — сказал я.
Я сел в челн. Егорка оттолкнулся веслом.
Лодка скользнула по воде — тихо, плавно. Течение подхватило нас, понесло вверх. Егорка греб мерно, сильно. Я сидел на носу, глядя вперёд.
Река темнела. Солнце село. Над водой поднимался туман — тонкий, молочный.
Тихие Заводи.
Никто там не ловит, говорит Серапион.
Но Глеб знает: где тихая вода — там прячется крупняк.
Я опустил руку за борт. Коснулся воды пальцами. Холодная. Быстрая.
Скоро.
Скоро я узнаю, есть ли там рыба.
Егорка грёб. Челн резал течение, как нож.
Впереди — темнота.
Позади — монастырь, где уже зажигались факелы.
А между нами и рассветом — ночь.
Одна ночь.
Всего одна ночь, чтобы выполнить невозможное.
Я сжал кулак.
Поехали.
Я не видел, как работали пацаны Егорки.
Но когда мы возвращались из Тихих Заводей на рассвете, я увидел результат.
Две лодки. Груженые до бортов. Дрова лежали аккуратными рядами — светлые, тёмные, с корой и без. Челны сидели низко в воде, опасно низко. Ещё пара вязанок — и пошли бы ко дну.
Пацаны спали прямо на дровах. Кто свернулся калачиком между поленьями, кто свесил руку за борт. Лица грязные, в саже. Руки — в царапинах и занозах.
Но они привезли дрова.
К рассвету. Как я и просил.
Я не разбудил их. Просто посмотрел — и кивнул Егорке. Он понял.
Они заслужили своё серебро.
Но я узнал, как это было.
Не потому, что видел.
Потому что Егорка рассказал мне позже. Между делом, пока мы разгружали рыбу. Он говорил отрывками — то смеялся, то качал головой, — но я складывал картинку.
И вот что я увидел.
Ночь. Лес Авиновых.
Две лодки причалили к берегу у старой лесной тропы. Ребята выпрыгнули на берег — десять теней при свете факелов. Кто-то потащил факел впереди, кто-то схватил вёсла (на всякий случай — вдруг придётся драться).
Лесник жил в избушке на краю делянки. Маленькая, покосившаяся, с трубой, из которой тянулся тонкий дымок.
Старший (тот, что со шрамом — его звали Гришка) постучал в дверь.
— Хозяин! Открывай!
Долгая тишина. Потом — скрежет засова.
Дверь распахнулась. На пороге стоял лесник — сухой, жилистый мужик лет сорока, с топором в руке. Глаза настороженные.
— Чего припёрлись? — хрипло спросил он. — Ночь на дворе.
Гришка протянул ему два серебра.
— От Обители. Игумен Серапион велел купить воз дров. «Разносорта». Печь капризная, говорит.
Лесник прищурился. Взял монеты. Взвесил на ладони. Прикусил одну — проверил.
— Разносорт? — переспросил он. — Это который всё подряд?
— Ага, — кивнул Гришка. — Какой есть.
Лесник усмехнулся.
— У меня завались. Вон, за сараем. Полгода лежит — никто не берёт. (Он сплюнул). Ладно. Грузите, раз платите. Только сами таскайте — я спать лягу.
Он захлопнул дверь.
Пацаны переглянулись.
— Вот и договорились, — хмыкнул Гришка.
За сараем действительно лежала куча.
Огромная. Хаотичная. Брёвна, сучья, обрезки, щепки. Всё вперемешку — сосна, ольха, берёза, дуб, яблоня. Влажное, сухое, трухлявое.
Один из мальцов (Ванька, самый младший) присвистнул.
— Мать честная… Как мы тут найдём, что надо?
Гришка воткнул факел в землю. Подошёл к куче. Вытащил одно бревно — светлое, с коричневыми прожилками.
— Мирон показывал, — сказал он. — Ольха — вот такая. Светлая. Лёгкая.
Ванька подошёл. Понюхал.
— А это что? — Он ткнул в другое бревно — потемнее.
— Дуб, — сказал Гришка уверенно. — Молодой. У него кора гладкая и серая.
— А яблоня?
— Яблоня… — Гришка задумался. — у нее твердая толстая кора. Так! Делимся. Трое сортируют. Семеро таскают. По цепочке. Понятно?
Все кивнули.
— Тогда давай!
Началось.
Гришка, Ванька и ещё один пацан (Митька, рыжий, с веснушками) встали у кучи. Они вытаскивали бревна одно за другим, смотрели, нюхали, щупали.
— Ольха!
— Бери!
— Дуб!
— Тащи!
— Сосна! На хрен! Березу туда же!
— Яблоня… Вроде яблоня? Гриш, смотри!
Гришка подходил, проверял.
— Ага. Яблоня. Давай сюда.
Остальные таскали. По цепочке — от кучи до лодок. Бревно передавалось из рук в руки, как эстафетная палочка. Последний укладывал его в лодку.
Сначала шло легко.
Потом — труднее.
Руки начинали болеть. Спина — ныть. Пацаны таскали уже молча, сжав зубы. Только Гришка рявкал команды:
— Давай! Ещё! Ещё одну вязанку!
Кто-то принёс идею.
Митька, тот самый рыжий, вдруг сказал:
— А давайте песню?
Все уставились на него.
— Ты охренел? — хрипло спросил Ванька. — Какую ещё песню?
— Ну… бурлацкую, — Митька пожал плечами. — Они же так таскали. На Волге. Под песню легче.
Гришка фыркнул.
— Ты «Дубинушку» знаешь?
— Знаю.
— Тогда дуй.
Митька кашлянул. И запел — хрипло, фальшиво, но громко:
— Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зелёная, сама пойдёт! Подернем, подернем, Да ухнем!
Остальные подхватили. Кто-то мычал мелодию, кто-то просто ухал в такт.
И правда — стало легче.
Бревна полетели быстрее. Пацаны двигались в ритме — подхватили, передали, ухнули. Подхватили, передали, ухнули.
Под утро началась жесть.
Лодки были почти полны. Но Гришка смотрел на кучу и видел — ольхи ещё много. И берёзы. А места в лодках — кот наплакал.
— Ещё! — рявкнул он. — Давайте ещё!
— Гриш, — простонал Ванька. — Лодка утонет!
— Не утонет!
— Утонет!
— Я сказал — не утонет! — Гришка схватил бревно, сам дотащил до лодки, швырнул сверху. — Укладываем плотнее! Рядами! Как Мирон учил!
Они укладывали. Бревно к бревну. Ряд к ряду. Лодка просела ещё ниже. Вода почти касалась борта.
Митька сглотнул.
— Гриш… Серьёзно. Она же…
— Заткнись, — оборвал Гришка. — Мирон сказал — две лодки. Значит — две лодки. (Он посмотрел на остальных). Кто ещё пищит? Кто?
Никто не пискнул.
— Вот и молодцы. Ещё десять вязанок — и всё. Давай!
Когда первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, они закончили.
Две лодки. Гружёные до предела. Борта выступали из воды на ладонь — не больше.
Гришка стоял на берегу, глядя на них. Руки тряслись от усталости. Спина горела.
— Поплыли, — сказал он хрипло.
— А если утонем? — спросил Ванька.
Гришка посмотрел на него.
— Тогда утонем с честью. С полными трюмами. Как настоящие купцы. (Он усмехнулся). Давай, залезай. Аккуратно. Чтоб не качнуть.
Они залезали по одному. Медленно. Лодка просела ещё. Вода лизнула борт.
Но держалась.
Оттолкнулись.
Лодка скользнула по воде — тяжело, неповоротливо, как гружёная баржа. Вёсла гребли медленно, осторожно.
Митька, сидя на дровах, пробормотал:
— Если Мирон не даст серебро, я его утоплю.
Гришка хмыкнул.
— Не дурачься. Мирон платит. Всегда платит.
Когда я увидел их утром — спящих на дровах, грязных, измождённых, — я понял.
Они сделали невозможное.
Они разобрали гору мусора за одну ночь. Выбрали только нужное. Загрузили две лодки так плотно, что те чуть не утонули.
Ради одного двух гривен на всех.
Нет.
