Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр

Я жив. Я здесь.

Но слова не выходили.

Челн раскачивался — резко, неравномерно, Егорка грёб как одержимый, не соблюдая ритм, просто изо всех сил гоня лодку вперёд.

Я чувствовал, как под спиной шевелится рыба — ещё живая, бьющаяся, пытающаяся вырваться.

Сколько?

Сколько я поймал?

Память всплывала обрывками — вода, холод, вспышки видений, боль, кровь.

Шесть раз. Или семь.

Я опускал руку семь раз.

И каждый раз — боль становилась сильнее.

Вдруг челн резко качнуло, и я услышал, как Егорка выругался, бросил вёсла.

— Сеть! — прошипел он. — Чёрт, я забыл про сеть!

Сеть?

Какая сеть?

Я напряг память — последний заход, я опустил руку, увидел золотое пятно, большое, тяжёлое, сказал Егорке кинуть снасть, и потом…

Потом — темнота.

Мы не вытащили её.

Послышались звуки — Егорка возился с чем-то, тянул, ругался сквозь зубы, лодка раскачивалась опасно, вода плеснула через край.

— Давай… давай… — бормотал он. — Тяжёлая… мать её…

Рывок.

Что-то тяжёлое шлёпнулось в лодку, рядом со мной, и челн просел так сильно, что я почувствовал, как ледяная вода коснулась моей руки, свесившейся за борт.

Мы тонем?

Но Егорка схватил вёсла, и лодка снова двинулась, медленно, тяжело, как гружённая баржа.

— Держись, Мирон, — прохрипел он. — Держись, мы почти у монастыря. Почти…

Я попытался повернуть голову, посмотреть, что он вытащил.

И увидел.

Рядом со мной лежала рыба — огромная, толстая, с золотистой чешуёй, отливающей в предрассветном свете.

Белуга.

Нет — осётр, царский осётр, размером с моё бедро, тяжёлый, как мешок зерна.

Золотая аура.

Я видел её в последнем видении.

Челн был полон — рыба лежала грудами, лещи, окуни, плотва, сом, и теперь ещё этот монстр.

Я поймал.

Всё это — я поймал.

И чуть не умер.

Я закрыл глаза — или они уже были закрыты? — и провалился внутрь себя.

Внутренний монолог.

…убил…

Я чуть не убил себя.

Ради чего?

Ради рыбы. Ради бочек. Ради контракта с Тихоном.

Нет.

Не ради этого.

Ради того, чтобы доказать — я могу. Ради того, чтобы победить. Ради… гордости.

Память об отце всплыла снова, ясная, чёткая, как будто он стоял рядом.

Мы на берегу, отец чинит сеть, я смотрю, как его пальцы ловко завязывают узлы.

— Видишь, сынок, — говорит он, не глядя на меня, — река даёт, но она же и забирает. Ты не можешь брать силой. Ты должен просить. Слушать. Понимаешь?

Я тогда не понял.

А сейчас — понял.

Я не слушал. Я ломал. Я брал силой.

Я использовал эту способность, как кувалду, бил ею по реке, пока она не сдалась.

И чуть не сдался сам.

Боль пульсировала, накатывала волнами, и с каждой волной я чувствовал — это не просто усталость, это повреждение, что-то внутри меня треснуло, надорвалось.

Нельзя так.

Нельзя.

Должен быть другой путь.

Контроль.

Не больше силы. Больше контроля.

Я должен научиться слушать.

Или следующий раз убьёт меня.

Небо над головой светлело — из чёрного в тёмно-синее, потом в серое, рассвет подкрадывался незаметно.

Егорка грёб.

Где-то впереди показался монастырь — силуэт тёмный, массивный.

— Монастырь! — крикнул Егорка, и его голос был полон облегчения. — Вижу! Серапион! Эй! Помогите!

Я услышал голоса — далёкие, встревоженные, потом шаги по причалу, плеск воды, руки схватили меня, потянули.

Чья-то ладонь коснулась моего лба — горячая, сухая.

— Господи… — голос Серапиона, потрясённый. — Он горит. У него жар.

— Он… поймал, — хрипло сказал Егорка где-то рядом. — Серапион, смотри. Смотри, сколько он поймал.

Пауза.

Потом — Серапион медленно, с каким-то благоговением:

— Это… Господи, это же царская рыба. И сколько… сколько её…

— Челн полон, — сказал Егорка. — По самые борта. Он ловил всю ночь. Не останавливался. А потом… — Его голос дрогнул. — Потом упал. Кровь пошла. Я думал, он умер.

— Живой, — отрезал Серапион. — И будет жить. Агапит! Быстро! Отвар зверобоя, мёд, холодная вода! Живо!

Меня понесли — я чувствовал, как качаюсь в чьих-то руках, как под спиной твёрдая поверхность сменяется мягкой.

Койка.

Кто-то поднял мою голову, поднёс к губам что-то — горькое, обжигающее.

— Пей, — приказал Серапион. — Пей, Мирон!

Я глотнул — и закашлялся, но жидкость обожгла горло, желудок, разлилась по телу жаром.

Отвар.

Через несколько секунд боль притупилась — не ушла, но стала терпимее, и я смог открыть глаза.

Надо мной — Серапион, его лицо строгое, но в глазах читалось беспокойство.

— Мирон, — сказал он тихо. — Что ты наделал?

Я открыл рот, попытался ответить, но голос не шёл.

Серапион вздохнул, покачал головой.

— Спи. Тебе нужно спать. Мы разберёмся с рыбой. Ты сделал своё дело.

Нет.

Я не сделал.

Рыба есть. Но нужно её обработать. Закоптить. Если они ошибутся…

Я попытался встать, но тело не слушалось.

Серапион положил руку мне на грудь — мягко, но твёрдо.

— Спи, Мирон. Это приказ.

Я хотел спорить.

Но тело решило за меня.

Глаза закрылись.

И я провалился в темноту — на этот раз полную, глубокую, без снов.

Когда я очнулся, солнце уже стояло высоко.

Голова болела, но боль была другой — тупой, терпимой, как после тяжёлого похмелья.

Рядом сидел Егорка, дремавший, откинувшись на стену, его лицо было усталым, но спокойным.

Я пошевелился, и он вскинулся:

— Мирон!

— Который… час? — прохрипел я.

— Полдень скоро, — он протянул мне ковш с водой. — Пей.

Я пил жадно, чувствуя, как холодная вода смывает горечь и сухость во рту.

Полдень.

Тихон придёт к обеду.

Я попытался встать, и закружилась голова, но Егорка схватил меня за плечо:

— Ты чего⁈ Лежи!

— Не могу, — я оттолкнул его руку. — Работа. Копчение. Мне нужно…

— Уже началось, — перебил он. — Серапион всех поднял. Трудники потрошат рыбу. Агапит у коптильни. Пацаны таскают дрова. — Пауза. — Всё идёт.

Я посмотрел на него:

— Без меня?

Он кивнул:

— Ты научил их вчера. Серапион всё помнит. Они справляются. — Он помолчал. — Но тебя не хватает. Ты видишь… детали, которые они не видят.

Я закрыл глаза.

Детали. Температура, время, укладка. Если они ошибутся — весь улов насмарку.

Я встал, закачался, устоял.

— Пошли, — сказал я.

Егорка посмотрел на меня, покачал головой:

— Упрямый осётр.

Но пошёл следом.

Монастырский двор гудел.

Трудники у столов потрошили рыбу, ножи мелькали, чешуя летела. Агапит у коптильни подбрасывал щепу, дым шёл серый, густой. Пацаны таскали дрова вязанка за вязанкой.

Серапион стоял в центре, командуя, видя всё, контролируя каждое движение.

Он увидел меня и замер.

Я кивнул ему.

— Я здесь. Доведём до конца.

Он выдохнул, кивнул в ответ.

Работа продолжалась.

Я дошел до коптильни. Агапит и Егорка уже командовали процессом, но я вмешался.

— Стоп! — крикнул я, видя, как они собираются вешать целые тушки.

— Так мы её только сварим! Времени нет!

Я схватил нож.

— Меняем технологию. Делаем пластование!

Я вскрыл рыбу не по брюху, а по спине, распластав её как книгу. Удалил хребет, сделал глубокие надрезы вдоль самых толстых частей мяса.

— Второе: Тузлук! — скомандовал я.

— Нам нужен насыщенный солевой раствор. Такой, чтобы яйцо плавало. И не холодный, а горячий. Градусов семьдесят. Мы не просто солим, мы убиваем бактерии и заставляем соль войти в волокна мгновенно.

Монахи переглянулись, но побежали греть воду.

— И третье, — я поднял палец, чувствуя, как кружится голова, но держась на ногах. — Сушка. Мокрую рыбу в коптильню вешать нельзя — будет вареная каша. Как только вытащили из тузлука — обтереть тряпками и на ветер. У нас сильный сквозняк в сушильне. Час на ветру, чтобы появилась корочка. И только потом — в дым. Жар держим высокий, на грани запекания. Это будет горячее копчение — нежная, как масло, рыба для немедленного пира.