Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр

Ребята Гришки таскали дрова вязанку за вязанкой, складывая их у коптильни ровными рядами, а Агапит стоял у дверцы коптильни, подбрасывая щепу, и дым валил ровный, серый, правильный.

Конвейер работает без меня, они справляются, система, которую я построил, живёт сама по себе.

Внутри сжалось странное чувство, похожее на облегчение и тревогу одновременно.

Я оглянулся через плечо и увидел Серапиона, стоящего у края причала и в речную даль. Его силуэт на фоне реки был прямым, несгибаемым, как мачта корабля в шторм.

Он не смотрел на меня — он смотрел на реку, и в этом взгляде я прочитал что-то, чего не понимал — заботу, смешанную с чем-то похожим на печаль.

Дядька и Егорка тащили меня через двор, мимо трапезной, мимо колодца, к дальнему крылу монастыря, где располагались кельи для гостей и больных, в том числе та, где лежал Антип.

Я помнил её смутно — маленькая, тёмная, с узким окошком под потолком и жёсткой койкой у стены.

Дверь скрипнула, когда Дядька толкнул её плечом, и меня втащили внутрь, где запах ударил сразу — сухие травы, что-то горьковатое, застоявшийся воздух.

Меня уложили на койку, и деревянная рама жёстко упёрлась в спину.

— Лежи, не дёргайся, — сказал Дядька хрипло, первый раз за всё время произнося что-то большее, чем кивок.

Он вышел, оставив меня с Егоркой, который присел на край койки, его лицо было встревоженным, глаза красными от усталости.

— Мирон, — начал он тихо, подбирая слова. — Ты… ты правда в порядке?

Я попытался усмехнуться, но получилась только гримаса.

— Нормально, просто устал, — прохрипел я.

— Устал, — повторил Егорка, и в его голосе прозвучало что-то между смехом и злостью. — Ты чуть не умер, Мирон, ты видел себя? Кровь, ты весь был в крови.

Я коснулся лица и почувствовал под носом что-то твёрдое — корочку засохшей крови, и память вернулась: последний заход в Заводях, видение, вспыхнувшее белой болью, кровь, хлынувшая из носа.

Да, я помню, я заплатил цену, но мы справились.

Дверь скрипнула снова, и вошёл Агапит, держа в руках ковш и какой-то сверток.

— Отвар, — сказал он, протягивая мне ковш. — Зверобой, мёд, ещё что-то, Серапион велел, пей.

Я взял ковш дрожащими руками, поднёс к губам, и жидкость оказалась горькой, обжигающей, с привкусом мёда и чего-то травяного.

Я пил медленно, чувствуя, как она стекает по горлу, обжигает желудок, разливается по телу тяжёлым, вязким жаром, отваром от озноба, от отката после видений.

Я допил, отдал ковш Агапиту, пробормотав: «Спасибо», и он кивнул, развернулся и вышел, закрывая дверь за собой.

Егорка всё ещё сидел рядом, глядя на меня с беспокойством.

— Мирон, ты это… не делай так больше, ладно? — сказал он тихо.

— Как — так?

— Вот так, чтоб чуть не сдохнуть, — он сжал кулаки. — Я думал… я думал, ты не вернёшься, когда ты упал в лодке, когда кровь пошла, я думал…

Он осёкся, не договорив.

Я протянул руку, положил ладонь на его плечо.

— Я вернулся, я здесь, — сказал я просто.

Егорка кивнул, не глядя на меня, затем встал резко.

— Да, ты здесь, — выдохнул он. — Я пойду, мне нужно… дров ещё привезти, Серапион сказал, надо ещё.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— Мирон, ты… отдыхай, правда, мы справимся без тебя на пару дней.

Я хотел возразить, сказать, что им нужен контроль, что детали важны, что без меня они ошибутся, но слова застряли в горле, и Егорка кивнул и вышел, закрыв дверь с тихим стуком.

Я остался один в полумраке кельи, где через узкое окошко пробивался тонкий луч света, разрезающий пыльный воздух.

Я лежал на койке, глядя в потолок, и чувствовал, как тело тяжелеет, расслабляется, будто кто-то развязал все узлы, державшие меня натянутым последние сутки.

Кризис снят, у них есть решение, рыба не испортится, у нас есть дрова, у нас есть коптильня, у нас есть время.

Внутри, где-то глубоко, Глеб-логист кивнул с удовлетворением: Узкое горлышко закрыто, система работает, можно отдохнуть.

Но Мирон — та часть меня, которая помнила отца, реку, флотилию Заречных, ушедшую на дно, — не мог расслабиться до конца, потому что я чуть не умер снова, из-за рыбы, нет, из-за того, что я не умею контролировать это.

Я закрыл глаза, чувствуя, как отвар начинает действовать, — тело наливается тяжестью, мысли замедляются, путаются.

Последнее, что я подумал перед тем, как провалиться в сон: я должен научиться слушать, не ломать — слушать.

Темнота поглотила меня — мягкая, тёплая, безмятежная.

Темнота.

Сначала я думал, что сплю, но сны не приходили — была только пустота, тяжёлая, плотная, давящая на грудь, как будто я лежал на дне реки под толщей воды.

Потом пришёл холод.

Озноб прокатился по телу волной, мышцы свело судорогой, зубы застучали, и я попытался натянуть одеяло, но руки не слушались, пальцы не сгибались.

Что со мной?

Я открыл глаза.

Келья была погружена в полумрак, через узкое окошко пробивался тусклый свет — вечерний, наверное, или уже ночной, я не мог сказать точно, потому что время растянулось, стало вязким, непонятным.

Голова не болела.

Это было странно — после Заводей боль пульсировала часами, как вбитый гвоздь, но сейчас её не было, только тупая тяжесть в затылке, будто я не спал трое суток подряд.

Я попытался сесть, и тело подчинилось медленно, неохотно, каждое движение давалось с трудом, как будто я двигался под водой.

Я жив, я чуть не умер снова.

Память Глеба всплыла без предупреждения — яркая, чёткая, как будто это было вчера, а не в другой жизни.

Трасса, ночь, дождь барабанил по лобовому стеклу так сильно, что дворники не справлялись.

Фура, несущаяся навстречу по встречной полосе, фары, ослепляющие, белые, как прожекторы, и последняя мысль перед ударом: я не успею.

Потом — темнота, абсолютная, без снов, без боли, просто ничего.

А потом — пробуждение в этом теле, в этом мире, с чужими воспоминаниями и своим сознанием. Со складом правления средневековой Руси, рубежей 14–16 веков.

Я посмотрел на свои руки в тусклом свете кельи — тонкие, худые, с длинными пальцами, руки подростка, а не тридцатилетнего мужика.

Там я умер из-за чужой ошибки, я заснул и оказался на встречке, и я ничего не успел сделать.

Здесь я чуть не убил себя сам из-за рыбы.

Внутри что-то сжалось болезненно.

Нет, не из-за рыбы: из-за гордости, из-за того, что я хотел доказать — я могу, я справлюсь, я выполню контракт любой ценой.

И я использовал видения, как кувалду, бил ими по реке, пока она не сдалась, пока не отдала мне рыбу.

Память о Заводях всплыла — вода, холод, вспышки карт в голове, показывающих мне дно, течения, рыбу, боль, нарастающая с каждым разом, как будто кто-то медленно забивал гвоздь мне в череп, и кровь из носа в конце.

Я кричал на реку, ломал её, заставлял отдать мне то, что хотел.

А она ломала меня в ответ.

Я закрыл глаза, прислонившись спиной к холодной стене кельи, и попытался понять.

Должен быть другой путь, это неэффективно, цена слишком высока.

Память Глеба всплыла снова, но на этот раз другая — не авария, а работа.

Я стоял на палубе рыболовецкого судна в Финском заливе, смотрел на экран эхолота, где линии показывали структуру дна, температурные слои, границу между тёплой и холодной водой.

Термоклин.

Именно там пряталась рыба — на границе, где температура менялась резко, где течения встречались, где кислорода было больше.

Я не заставлял эхолот показывать мне рыбу, я просто смотрел, слушал сигналы, интерпретировал данные, и рыба была там, где я ожидал.

Я не кричал на эхолот — я слушал его.

Я не ломал воду — я понимал её.

Внутри что-то щёлкнуло — не физически, но ощутимо, как будто собралась мозаика, которую я пытался сложить с момента первого видения.

Контроль. Не больше силы — больше контроля.

Я должен научиться слушать реку, не заставлять её, не ломать, а просить, как отец говорил.