Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

— Спасибо! Мам, смотри, гоночные!

Оля стояла у окна, наблюдая за нами. Её плечи дрогнули.

— Гена… — тихо сказала она. — Ты не должен… Квартира, деньги, теперь еще это… Мы же тебе никто, по сути. Лёши больше нет, и ты не должен тащить нас на себе. У тебя свои кредиты, я знаю.

Я выпрямился, глядя ей прямо в глаза.

Её стыд сейчас полыхал багровым занавесом. Она чувствовала себя побирушкой, и это чувство жгло её изнутри. Нужно было погасить его. Жестко и сразу.

— Ты ошибаешься, Оль, — сказал я твердо. — Я должен.

Я шагнул к ней, заставляя посмотреть на меня.

— Лёха был моим другом. Единственным, кто не предал. А я… я Генка. Мы, механики, своих не бросаем. Это закон такой, понимаешь? Если я сейчас уйду в сторону, грош мне цена. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. Чтобы в зеркало смотреть и не плеваться.

Это была правда. И ложь одновременно.

Я не был Генкой. Я был циничным ублюдком, который еще полмесяца назад не заметил бы их проблем. Но я принял это тело. А вместе с телом я принял его долги и его обязательства. Это была плата за аренду физической оболочки.

И ещё… мне нравилось чувствовать эту тонкую золотую нить надежды. Я хотел, чтобы она стала толще.

Оля молчала, кусая губы. Потом просто кивнула. Слов не нужно было. Я видел, как бурые прожилки стыда истончаются, уступая место теплому, спокойному свету.

Тёма, уже в новых перчатках, носился по комнате, изображая самолет.

— Вжжжж!

Я перевел взгляд на него и замер.

«Интерфейс» выдал картинку, от которой у меня перехватило дыхание.

Обычно эмоции взрослых были похожи на мутные акварельные разводы. Смесь страха, зависти, усталости, лжи. Грязные цвета, сложные оттенки.

Но ребенок…

Тёма светился.

Это был чистый, без примесей, ослепительно-желтый свет. Как солнце в зените. РАДОСТЬ. Абсолютная радость от новой вещи, от тепла, от того, что мама улыбается.

Этот свет заливал комнату, делая убогие обои ярче.

Он подбежал к окну, посмотрел на улицу, и спектр мгновенно сменился.

На фоне желтого солнца появилось пятно. Глубокого, насыщенного синего цвета. Не черного, как горе взрослых. Не серого, как тоска стариков.

Синий. Как океанская глубина. Или вечернее небо.

ТОСКА.

Он скучал по папе. Но в этой тоске не было безнадежности. Это была чистая, незамутненная любовь и память.

Я смотрел на него, завороженный этим зрелищем.

Дети не врут. У них нет фильтров, нет социальных масок, нет «второго дна». Их эмоции — это первичная материя.

Интерфейс работал с ним как идеальный камертон, не встречая сопротивления.

— Ты настоящий, пацан, — прошептал я. — Самый настоящий из всех нас.

Тёма обернулся, поймав мой взгляд, и синее пятно растворилось в новой вспышке солнечного желтого. Он помахал мне рукой в синей перчатке.

Чайник на крохотной кухне в квартире на Физкультурной вскипел, щелкнув пластмассовой кнопкой. Этот звук прозвучал как финальный гонг. Переезд завершен.

Мы сидели на кухне. Тёма, уже разморенный теплом и сытостью, возил по клеенке стола маленькую машинку. Оля мыла чашки, стоя ко мне спиной. Я чувствовал её фон — бурые пятна стыда почти растворились, уступая место теплому, золотистому свету надежды, но усталость всё ещё висела на плечах свинцовым грузом.

Вода шумела, заглушая тиканье настенных часов, а потом Оля вдруг заговорила. Тихо, не оборачиваясь, словно рассказывала это мыльной пене на своих руках.

— Знаешь… Мы ведь с Лёшей начали встречаться буквально за пару месяцев до того, как он в армию ушел. Совсем зеленые были. Я ждала его. Честно писала письма, дни в календаре зачеркивала. Дождалась.

Она выключила воду, но не повернулась. Плечи её мелко подрагивали.

— Он вернулся, и мы сразу расписались. Лёшка всё на себе тянул. Я ещё в институте училась, потом забеременела… Он так радовался, Ген. Прямо светился весь. С тобой вот шиномонтажкой занялся, приходил домой грязный, уставший, но глаза горели. Говорил: «Всё, Оленька, теперь точно попрет, деньги будут, заживем как люди». Планы строил…

Она судорожно вздохнула, и этот звук полоснул по ушам больнее крика.

— А теперь его не стало. И всё рухнуло. Просто в один момент — бац, и ничего.

Оля повернулась, вытирая руки полотенцем. Глаза у неё были красные и влажные, но смотрела она прямо на меня.

— Если б не ты… — голос её сорвался, и она заплакала, уже не скрываясь, по-детски размазывая слезы по щекам. — Если б не ты, я не знаю, что бы я делала, Гена. Садик, квартира эта съемная — почти двадцать пять отдавала каждый месяц. Мама звала к себе, под Саратов. Говорила: «Возвращайся, чего ты там одна мыкаешься». А куда возвращаться? Она сама в однушке ютится, крохотной совсем. Да и привыкла я здесь уже. Училась тут, жила… Мы жили.

Она бросила взгляд на Тёму, который замер с машинкой в руке, прислушиваясь к маминому голосу.

— И потом… Лёша ведь тут похоронен. Куда я от него уеду?

Оля скомкала полотенце, прижимая его к груди.

— Перебивалась с работы на работу. То в «Дикси», то в «Пятерочку». Снаружи там вроде всё красиво, а внутри — каторга. Шаг влево, шаг вправо — штраф. Обещают золотые горы, а в итоге на руки получаешь голый оклад, тридцать-сорок тысяч. А как жить на них вдвоем? И Тёмку на целый день до ночи не оставишь. Воспитательницы в садике уже косо смотрят, ругаются, что я его самым последним забираю, когда уже сторож двери закрывает.

Она попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли.

— На следующей неделе в пункт выдачи валбериса устраиваюсь. Вроде график получше, может, полегче будет… Спасибо тебе, Гена. Я правда не знаю, что бы с нами было, если бы не ты.

Я допил чай, чувствуя, как внутри разливается странная смесь — приятная тяжесть выполненного долга и горький осадок от её исповеди. Пора было уходить. Моя миссия здесь закончена, дальше — их территория, их жизнь, которую они теперь будут строить заново.

— Дядя Гена?

Я перевел взгляд на пацана. Тёма смотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было детского озорства, только какая-то пугающая, взрослая серьезность.

— Чего тебе, боец?

Он перестал катать машинку.

— А ты папу знал?

Оля у раковины замерла. Звук льющейся воды стал оглушительно громким.

Вопрос был простым, но он ударил меня под дых. Я — не Гена. Я не знал Лёху Курочкина. Я не пил с ним пиво в гараже, не помогал менять сцепление, не занимал ему сотку до получки. Для меня Алексей Курочкин — это строчка в свидетельстве о смерти и причина моих нынешних кошмаров.

Но Тёма спрашивал не меня. Он спрашивал дядю Гену, единственную ниточку, связывающую его с отцом.

Я прикрыл глаза.

«Ну давай, Геннадий Дмитриевич. Где там у тебя архив?»

Я мысленно потянулся к чужой памяти. Это было похоже на поиск нужного файла в захламленном компьютере. Папка «Гараж», «Друзья», а вот и «Лёха».

Картинки посыпались калейдоскопом.

Вот Лёха, молодой, только из армии, в дембельской форме, смеется, обнажая ровные зубы. Вот они тащат какой-то швеллер, матерясь и ржа над собственной неуклюжестью. Вот Лёха показывает фотку с УЗИ: «Смотри, Ген, пацан будет! Наследник!». Вот они обмывают рождение Тёмы, и Лёха, пьяный и счастливый, орет песни под гитару.

От этих картинок шло такое мощное и густое тепло, что меня пробрало до мурашек. Это была не просто память. Это был слепок настоящей, крепкой мужской дружбы и безусловной, почти щенячьей любви к сыну.

Я открыл глаза. Тёма ждал.

— Знал, Тёмка, — голос неожиданно прозвучал хрипло. — Очень хорошо знал. Мы с ним друзья были.

Мальчик подался вперед.

— А какой он был?

— Сильный, — сказал я, и это была правда. Гена помнил, как Лёха один держал коробку передач. — И добрый. Он никогда, слышишь, никогда не проходил мимо, если кому-то нужна была помощь. Он был настоящим мужиком.

Я сделал паузу, чувствуя, как к горлу подкатывает комок — не мой, Генкин.

— И он тебя очень любил. Больше всего на свете. Когда ты родился, он неделю ходил и улыбался как дурак. Всем рассказывал: «У меня сын, Артем Алексеевич!». Гордился страшно.