После стрельб я послал курмышских воинов под командованием Семёна на холм заметать следы от ядер.
Сам же размечал места, где стояли мои орудия, после чего приказал, не вытаскивая клиньев, аккуратно и как можно медленнее везти орудия в лагерь. Честно говоря, боялся, что собьют прицел. Шанс не сбить прицел был невелик, но учитывая как мне по жизни везло, я решил и здесь рискнуть.
Наконец, на шестой день, рано утром разъезды доложили, что казанское войско двигается в нашу сторону. И-и… оно встало лагерем там, где я планировал. Их палаточный город рос на глазах. Сразу же они выставили охранение, вперёд выкатили телеги, пока не успели укрепить границы лагеря. Уже к вечеру я увидел, как они стали копать ров и, как и мы, вбивать колья. И, судя по шуму, работа шла всю ночь.
Утром я выглянул из шатра и сразу направился к редутам. Как я и предполагал, татары не собирались идти на наши укрепления. По крайней мере, у меня складывалось именно такое впечатление.
Ко мне подошёл Холмский.
— Думаю, сегодня переговорщиков пошлют, — сказал он. На что я кивнул. Сам же продолжал смотреть вдаль. Издали было сложно понять, где поставили свои шатры братья-ханы. Слишком много пёстрых шатров было у казанцев.
Однако, Холмский касательно переговорщиков ошибся. И до вечера они не послали никого.
Немного подумав, я приказал, как стемнеет, стрелять из двух орудий холостыми.
Холмский тогда спросил меня.
— Зачем тратить порох?
— Чтобы понервничали.
— Так и наши воины будут нервничать, — возразил Холмский. Было видно, что идея ему не совсем понравилась.
— Надо предупредить наших, и всё. И пусть знают, что если вдруг на нас попрут, то заиграет труба. Вот на её звук пусть и поднимаются как можно скорее. — Я сделал паузу. — Хотя, что-то мне подсказывает, что наши противники сами не пойдут на вылазку… ведь им это невыгодно.
Всю ночь громыхали орудия. И, конечно же, каждый раз я просыпался… как, впрочем, и весь лагерь. В итоге утром мне понадобилось больше времени на раскачку, и я очень надеялся, что оно того стоило.
Я приближался к своему плану, желая попробовать обстрелять лагерь врага следующей ночью… подкатим быстро орудия, выстрелим и уберёмся назад. Пока они ночью поймут, что происходит, мы уже вернёмся назад. По крайней мере, я на это рассчитывал.
Днём на поле показался всадник с белой тряпкой на копье. И на переговоры отправился Шуйский. Он вернулся быстро, сообщив, что Халиль и Ибрагим желают говорить с князем Иваном.
— А больше им ничего не надо? — с раздражением сказал я. Ивану было одиннадцать лет, и разговаривать ему пока ещё с взрослыми мужами не стоило.
Поэтому я попросил Шуйского вернуться и сказать, что с ханами буду разговаривать я.
— Да скажи им ещё, что их наивно-глупые замыслы видны насквозь, и добавь от моего имени следующее. Что, мол, Великий князь на переговоры, где родные братья между собой договориться не могут, тратить время не намерен. Пусть сначала между собой договорятся, тогда правители между собой говорить станут.
Шуйский кивнул и вернулся к переговорщику, и уже тот поехал в стан лагеря. Потом он вернулся, и Шуйский поехал обратно.
Он сообщил мне, что Ибрагим и Халиль согласны говорить со мной, раз Великий князь ещё мочится в штаны при разговоре со старшими.
Я посмотрел на Шуйского, но не стал никак комментировать. Единственное предупредил, чтобы эти слова не дошли до Ивана, а лучше, чтобы вообще об этом никто не знал.
Немного подумав, я сказал Шуйскому.
— Ты поедешь со мной на переговоры.
— Как скажешь, — ответил Алексей.
Потом я повернулся назад и двум своим телохранителям из курмышских сказал, чтобы они позвали Ярослава Бледного и Семёна Медведева. И примерно, через час мы вчетвером выехали на середину поля. К нам также выехало четверо всадников. Пока сближались, я рассматривал противников.
Ибрагиму на вид было лет за тридцать пять. Халиль же был ненамного старше младшего брата. Максимум я бы дал ему тридцать восемь. Оба были подтянуты, и что-то мне подсказывало, что они знали с какой стороны держаться за саблю.
Мы представились первыми, после чего представилась татарская сторона. Что меня удивило, Ибрагим и Халиль неплохо говорили по-русски.
— Так вот ты какой, Строганов, — сказал Ибрагим. — Я думал, ты постарше будешь, а ты так же молод и, наверное, так же труслив, как твой Великий князь.
Я наклонил голову.
— Мой князь в свои одиннадцать повёл войско на твоё ханство… А где твои сыновья? Тоже в войске? Сколько твоему самому младшему, что здесь с тобой?
В этот момент Халиль усмехнулся, посмотрев на младшего брата. И я тут же продолжил, как мне показалось, поняв, почему Халиль усмехнулся. — Насколько я понимаю, твои дети за стенами прячутся, и ты никого не привёл с собой. — Я повернул голову. — А ты, уважаемый Халиль, не кажешься таким же трусом, как твой брат. Наверное, ты привел на защиту своей земли сыновей?
— Да, привёл, — с тщеславием в голосе тут же ответил Халиль. — Моему младшему пятнадцать, и он здесь со мной.
— Вы достойный отец, — с наигранным уважением сказал я.
Надо было видеть, как пылало красным лицо Ибрагима. Он посмотрел на брата, и этот взгляд не предвещал ничего хорошего.
— Замолчи, Халиль! Разве ты не видишь, что он нас сталкивает между собой?
— Вижу, — ответил Халиль, — но это не меняет правды в его речах.
— Хватит! — рявкнул Ибрагим и схватился за саблю. То же самое сделал Халиль. У ханов с собой было по одному воину, и они тоже вытащили сабли, тогда как я своим сделал жест рукой… стоять на месте. И если начнётся сражение, не вмешиваться. Ведь это было нам на руку.
Честно, я просто не ожидал, что эти двое настолько легко поддадутся этой провокации.
Ханы перешли на татарский, и я повернул голову к Холмскому.
— Ты понимаешь, о чём они говорят?
— Обзывают друг друга, — ответил он.
Я натянул поводья, и Барс подо мной отступил на несколько метров от орущих братьев. Наконец они закончили и убрали в ножны клинки. И первым со мной заговорил Ибрагим.
— Уходи и уводи с собой войско. Ты мог пройти дальше вглубь и осадить Арск, но ты упустил возможность.
— Давай ты меня не будешь учить, как воевать, а, Ибрагим? — хищно усмехнулся я. — Своих детей учить будешь. А, прости, ты же их не взял с собой, — не удержался я от новой подначки. — Для этого тебе надо вернуться домой, вот только я сделаю всё, чтобы ты как можно скорее свою головушку сложил. И, быть может… — я посмотрел в сторону Халиля, — твой брат, как и прежде, будет лучшим наместником, чем ты, в этих землях.
Холмский предостерегающе хмыкнул.
— Кхм-кхм…
Но я не обратил на него внимания. Может, я вёл себя нечестно и неблагородно, но мне было плевать. На войне побеждают чаще всего те, кто бьёт исподтишка. Ночные вылазки, засады, заговоры и интриги… а историю… её пишут победители. И я, если выживу, напишу правильную историю, которой будут гордиться наши потомки. О том, как мы пришли защищать крестьян от постоянных набегов, выгрызая врага на корню и переучивая его жить не только набегами, но и торговлей, земледелием, ремеслом.
Ибрагим с ненавистью посмотрел на меня.
— Ох, как бы я с удовольствием укоротил тебе язык!
— Правда? — излишне сильно обрадовался я. — Ибрагим, так я весь твой. Давай сразимся перед войсками! И если победителем выйду я, Казань преклонится Москве. А если же нет, мои советники развернут войска.
— Нет! — тут же вмешался Халиль. — Этого НЕ БУДЕТ.
Он мог и не кричать, потому как Ибрагим, судя по всему, не горел желанием сражаться со мной. Наверняка слава о том, как я умею обращаться с клинком, дошла и до этих мест. Просто Ибрагим ляпнул про «укорочение языка», не подумав.
— Ты же понимаешь, что мы можем простоять здесь сколько угодно, — продолжил, взяв себя в руки, Ибрагим. — Уходи. Даже если ты одержишь верх в битве, твоя рать умоется своей же кровью.
