Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

До Тишинской площади оставалось сорок минут пути. Сорок минут в компании живой бомбы с часовым механизмом.

Я посмотрел в зеркало. Её глаза в темноте блеснули сухим блеском.

Витрина оставалась закрытой. Но я знал, что внутри идет переучет оружия.

Мы мчались по ночной трассе, глотая километры один за другим, но внутри салона время застыло. Валерия молчала. Я слушал шуршание шин по асфальту и пытался переварить тот коктейль, что плескался в душе моей пассажирки.

Обычно адрес называют сухо. Улица, дом, иногда подъезд. Реже добавляют ориентир: «у шлагбаума» или «где вывеска „Ароматный мир“».

Но тут сознание зацепилось, что она произнесла «Тишинская площадь» иначе.

Там не было привычного маркера «дом». Знаете это чувство, когда человек едет в свою крепость? Интерфейс сразу подсвечивает это теплыми, спокойными тонами — безопасностью, предвкушением отдыха, снятием брони. Уставший менеджер едет в Бибирево, и для него это «база».

У Валерии Тишинка фонила отторжением.

Острым и холодным, как медицинская сталь. Словно она назвала не место жительства, а адрес стоматологической клиники, где ей сейчас будут сверлить зуб без анестезии и, возможно, вырвут здоровый. Или, что еще хуже, адрес временного пристанища. Ночлежки. Места, куда едут, когда ехать больше некуда.

Подруга Катя? Мама с гиперопекой? Пустая квартира, купленная «на всякий случай», где из мебели только матрас на полу и эхо?

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Ее лицо оставалось непроницаемым. Маска Снежной Королевы сидела плотно, ни одна мышца не дрогнула. Но интерфейс не обманешь. Вокруг нее клубилась ярость пополам с брезгливостью. Она ненавидела точку назначения. Она презирала саму необходимость туда ехать.

«Не твое дело, — шепнул внутренний голос. — Она платит за „Комфорт“, а не за психотерапию. Довези и высади, забери кэш».

Но я вспомнил профессора Шульмана. Вспомнил Олю Курочкину и тот желтый свет радости Тёмы.

Иногда, чтобы система заработала правильно, нужно нарушить инструкцию.

— Вы назвали адрес так, будто не туда хотите ехать, — произнес я.

Слова повисли в воздухе. Звук собственного голоса показался мне чужим и слишком громким в этой ватной тишине салона. Я даже пальцы на руле сжал крепче, ожидая удара.

Сейчас прилетит. Ледяное «Следите за дорогой». Или высокомерное молчание, которое хуже пощечины. Или жалоба в поддержку: «Водитель нарушает личные границы».

Раз.

Два.

Три.

Тишина. Только гул мотора и свист ветра за окном.

Я уже хотел было извиниться, съехать на тему пробок или погоды, но тут она заговорила.

— Я не хочу к подруге, — голос был тихим и ровным, но маска треснула.

Это был голос не деловой женщины, ворочающей миллионами. Это был голос человека, который стоит на пепелище.

— Я хочу домой. Но дома — мой пока еще муж. С этой.

Последнее слово она не произнесла, а выплюнула, как косточку от гнилой вишни.

— Помогает ему собирать вещи. В моём доме. Который я купила. На мои деньги. Которые я заработала.

Каждое короткое предложение падало, как удар ладонью по столу. Бам. Бам. Бам.

Ритм. Я чувствовал этот ритм. Контролируемый, сжатый в пружину, но за ним стоял крик. Крик, от которого лопаются стекла.

Интерфейс полыхнул багровым. Унижение. Адская смесь собственности и поруганной территории. Женщина, в чей дом залезла другая.

Я не стал спрашивать «Куда?». Вопрос был бы глупым.

Я просто сбросил газ, посмотрел в правое зеркало и, поймав разрыв в потоке, резко крутанул руль, уходя на разворот под эстакаду. Машина накренилась, шины коротко взвизгнули — «Шкода» не «Порше», но маневр исполнила достойно.

— Что вы делаете? — в её голосе впервые прорезалось искреннее удивление. Маска окончательно слетела, обнажив растерянность.

— Везу вас домой, — ответил я, выравнивая машину в сторону центра. — К мужу. И к ней. Какой адрес?

Секундная пауза. Она смотрела на мой затылок и я чувствовал этот оценивающий взгляд. Она решала: псих я или союзник.

— Остоженка, — произнесла она. — Тринадцать дробь семь.

Тон изменился мгновенно. Исчезла жертва, которой некуда податься. Исчезла подруга с её квартирой.

Вернулась Хозяйка.

В голосе прозвенела сталь. Так отдают приказы расстрельной команде. Или объявляют войну.

— Принято, — кивнул я. — Будем через тридцать минут.

Мы снова набрали скорость. Остоженка. «Золотая миля». Самый дорогой район Москвы. Мой бывший ареал обитания. Я знал там каждый переулок, каждый ресторан. Улица Пречистенка, где осталась моя квартира, была совсем рядом. Ирония судьбы: мы возвращались на одно и то же поле боя, только с разных флангов.

— Кирилл, — вдруг сказала она.

Ей нужно было говорить. Клапан сорвало. Интерфейс показывал острую, почти болезненную потребность быть услышанной. Это не психология, это физика: давление внутри сосуда превысило критическую отметку. Если не стравить пар — рванет. И лучше пусть этот поток выльется на безликого водителя такси, чем сожжет её изнутри до того, как она переступит порог.

— Его зовут Кирилл. Ему сорок два. Тоже «бизнесмен».

Слово «бизнесмен» она выделила такой интонацией, что я сразу представил этот тип. Мужчина, который когда-то подавал надежды, но застрял на уровне «хороший парень при успешной жене». Вечный стартапер, чьи проекты живут на деньги супруги.

— Два года назад он начал уставать, — продолжала Валерия, глядя на мелькающие огни за окном. — Уставать от моего темпа. От моих звонков по ночам. От того, что я решаю, где мы отдыхаем и какую машину покупаем. Сначала это был сарказм. Шуточки за ужином. «О, наша железная леди вернулась», «Ты скоро купишь этот ресторан?».

Я слушал, и картина складывалась сама собой. Классика жанра. Мужское эго — хрупкая вещь. Если жена летит вверх, как ракета, а ты болтаешься на орбите спутником, у тебя два пути: либо строить свой космодром, либо пытаться сбить ракету. Кирилл выбрал второе.

— Потом началось давление. «Ты стала жесткой». «Ты не женщина, ты функция». «Нам нужно больше времени вместе». Я пыталась. Урезала график. Отказывалась от встреч. Думала, спасаю семью.

Она горько усмехнулась. Смешок вышел коротким и злым, как щелчок затвора.

— А спасать было нечего. Полгода назад появилась она. Юля. Двадцать шесть лет. Из моего же PR-отдела.

— Классика, — не удержался я. — Свежая кровь, восхищенные глаза, «ты такой умный, Кирилл, тебя никто не понимает».

— Именно, — она кивнула, будто мы обсуждали биржевые сводки. — Юля не «функция». Юля — душа. Юля смотрит ему в рот. Юля не зарабатывает миллионы, зато прекрасно тратит мои.

— Развод?

— В процессе. Делим имущество. Квартира на Остоженке — спорный актив. По брачному контракту она моя. Но Кирилл нанял свору юристов, пытается доказать, что вложения были совместными. Якобы его гениальные советы помогли мне заработать на этот пентхаус.

Мы въехали в центр. Улицы стали уже, машины дороже.

— Я улетела в Милан на три дня. Подписывать контракт на поставку ткани. Двадцать миллионов евро, Геннадий. Двадцать. Это был адский марафон переговоров. Я спала по четыре часа. Я выгрызла эти условия у итальянцев, которые удавятся за евроцент.

Ее пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

— Я прилетаю, окрыленная победой. Думаю: всё, теперь у меня есть ресурсы, я его раздавлю в суде. А мне звонит консьерж. Шепотом. Говорит: Валерия Андреевна, Кирилл Сергеевич тут с дамой. Вещи вывозят.

Она повернулась и я увидел в зеркало заднего вида, что в её глазах стояли слезы, но они не текли. Они застыли, как стекло.

— Понимаете? Не свои трусы и носки. Он вывозит мои вещи. Картины. Технику. Мебель. В моем доме. Мой муж с моей заменой перебирает мои полотенца. Складывает их в коробки. Пока я работаю.

Я почувствовал, как внутри меня тоже поднимается волна. Не сочувствия — это слишком мягко. Солидарности.

Я знал, каково это. Когда в твой дом, в твою крепость приходят чужаки. Когда твоя некогда «родная» половина превращается в мародера. Рита и Артур точно так же уже делили мою империю, пока мое тело остывало на дне океана. Они пили мое вино, спали на моих простынях и пересчитывали мои деньги.