Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Это не просто измена. Это вторжение. Осквернение.

— Валерия, — сказал я тихо, сворачивая на Пречистенскую набережную. — Вы сейчас не жертва. Запомните это. Вы не едете просить. Вы едете карать.

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

— Вы странный таксист, Геннадий.

— Какой есть. Жизнь потрепала.

— Спасибо, что развернулись.

— Простите, но иначе не мог. Не люблю, когда мародеры чувствуют себя хозяевами.

Дом тринадцать дробь семь по Остоженке вырос перед нами элитной громадиной. Охрана, шлагбаум, подземный паркинг — весь набор московского люкса.

Я притормозил у ворот.

Шлагбаум взмыл вверх плавно и бесшумно, повинуясь кивку охранника, увидевшего номер машины в приложении пропуска. Я вкатил «Шкоду» во двор, где каждый квадратный метр асфальта стоил дороже, чем квартира в Серпухове, которую я снимал вместе с мебелью и мной в придачу.

Остоженка, тринадцать дробь семь.

Дом старой постройки, отреставрированный с тем ненавязчивым шиком, который доступен только очень большим деньгам. Здесь не было кричащей лепнины или золотых вензелей. Только благородный серый камень, кованые решетки на балконах и тишина. Та особенная, густая тишина центра, которую нельзя купить, можно только унаследовать или арендовать за астрономическую сумму.

Я заглушил мотор.

В салоне повисло молчание. Двигатель остывал, тихо потрескивая, а моя пассажирка не шевелилась.

Валерия сидела, не касаясь спинки сиденья, словно боялась испачкаться или расслабиться. Её рука лежала на ручке двери, пальцы побелели от напряжения, но она не нажимала на рычаг.

Интерфейс показывал мне, что происходит у неё внутри.

Шторм утих. Но на его место пришел мертвый штиль перед цунами. Холодный и серовато-стальной туман НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ.

Она смотрела на подъезд. На эти дубовые двери с латунными вставками. И видела за ними не свой дом, а вражеский дот, где засел пулеметчик. Где её сейчас будут унижать самим фактом присутствия другой женщины. Где её вещи трогают чужие руки. Где её запах вытесняют дешёвыми духами молоденькой пиарщицы.

Она боялась зайти туда и увидеть крах своей жизни воочию. Одно дело знать, другое — смотреть.

Я видел, как дрогнул уголок её губ. Она собиралась сказать: «Поехали отсюда». Или: «Отвезите меня в гостиницу».

Я не мог этого допустить.

Если она сейчас уедет, она проиграет. Не квартиру, черт с ней, с недвижимостью. Она проиграет себя. Свой статус. Своё право смотреть в зеркало и видеть там королеву, а не побитую собаку.

Я повернулся к ней вполоборота.

— Валерия.

Она вздрогнула, медленно переводя взгляд на меня. В глазах стоял лед, но он был тонким, готовым треснуть.

Я говорил не как таксист. Я говорил как тот, кем был раньше — как человек, который брал города и корпорации без единого выстрела, просто ломая волю оппонента на переговорах.

— Послушайте меня. Там, за этой дверью, — не поле боя. И не ночлежка. Это ваша территория.

Я выделил слово «ваша» интонацией, вбив его, как гвоздь.

— Эти квадратные метры куплены на ваши деньги. Этот ремонт сделан по вашему вкусу. Вы там не гостья, которой позволили войти. И вы не жертва, которая пришла забрать остатки.

Она молчала, только зрачки расширились.

— Вы — хозяйка, — я понизил голос, делая его почти гипнотическим. — Заходите туда как хозяйка. Если там есть что-то лишнее — мусор, чужие люди, грязь — вы это убираете. Спокойно и брезгливо. Не просите, не скандалите. Просто наводите порядок.

Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Я видел, как в её ауре происходит химическая реакция. Стальной туман нерешительности начал сворачиваться, уступая место чистому и режущему, как алмаз, свету.

Она глубоко вдохнула. Расправила плечи — хотя казалось, прямее уже некуда, но она смогла. Осанка изменилась. Из неё исчезла та едва уловимая сутулость человека, ожидающего удара.

Щелк.

Дверь открылась.

Валерия вышла на тротуар. Я выскочил следом, достал из багажника её чемодан. Поставил на сухой участок асфальта.

Она взялась за выдвижную ручку. Замерла на мгновение, глядя на окна второго этажа, где горел свет. Там были они.

А потом она обернулась ко мне.

Лицо её снова стало каменным. Витрина бутика закрылась на переучет, опустив бронированные рольставни. Ни одной эмоции, ни одной морщинки. Кремень.

Но глаза были живыми. В глубине этого холодного блеска плескалось что-то теплое, непривычное для неё.

Она не умела благодарить. Такие женщины платят по счетам, выписывают чеки, дарят дорогие подарки, но сказать простое человеческое «спасибо» случайному водителю для них — сложнее, чем заключить многомиллионный контракт. Это ломает их иерархию мира.

— Вы странный таксист, Геннадий, — снова произнесла она.

— Какой есть, — я чуть склонил голову.

Она коротко кивнула. Развернулась на каблуках с грацией строевого офицера.

Цок. Цок. Цок.

Звук ее шагов по ночному асфальту был четким и ритмичным, как удары метронома. В нем не было суеты и шарканья. Только уверенность.

Она подошла к двери, приложила ключ-таблетку. Пискнул домофон. Дверь подалась, впуская её внутрь, и мягко закрылась за её спиной, отсекая от меня чужую драму.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает.

Сел в машину, завел двигатель. «Шкода» заурчала, готовая снова ползти по венам ночной Москвы.

Выезжая со двора, я бросил взгляд на окна второго этажа. Интерфейс постепенно затихал, возвращаясь в фоновый режим, но эмоциональный след Валерии рассеивался медленнее обычного.

Как запах дорогих духов, который висит в лифте еще полчаса после того, как женщина вышла.

Там, наверху, сейчас будет буря. Но не истерика.

Я чувствовал остаточное эхо её состояния. Холодная ярость. Железобетонная решимость. И… та самая умирающая любовь, которая теперь корчилась в судорогах, добиваемая хозяйской рукой.

Это было болезненное, но необходимое убийство.

«Справится, — подумал я, выруливая на набережную. — Эта — точно справится. Она не сломается, только закалится».

Мысль пришла неожиданно четкая: она — настоящая. Живая.

Я поймал себя на том, что думаю о ней с каким-то странным участием. Почему мне вообще есть дело до проблем богатой стервы с Остоженки? Я получил свои деньги по тарифу «Комфорт», получил опыт наблюдения за сильной аурой. На этом наши пути должны разойтись.

Но внутри саднило.

Я вспомнил Марго.

Моя «любимая» Маргарита. Красивая до умопомрачения. Теплая и ласковая, умеющая смеяться именно так, как мне нравилось. Рядом с ней я чувствовал себя королем.

Но сейчас, спустя дни жизни в шкуре Гены, когда мои сенсоры были оголены до предела, я вдруг понял страшную вещь.

Марго была пустой.

Дорогая ваза династии Мин. Изящная, хрупкая и безупречная. Но внутри — вакуум. Она отражала мой свет, мои амбиции и деньги. Она была украшением моего интерьера, трофеем, который я предъявлял миру.

А Валерия… Валерия была другой породы.

Она не была украшением. Она была конструкцией. Несущей стеной, на которой держится свод здания.

Ее красота, этот лоск, этот стиль — это не цель. Это побочный эффект её силы. Броня, под которой скрывался мощный двигатель.

Любил ли я Марго? Или я любил идею обладания ею? Или тот факт, что такая женщина принадлежит мне?

Вопрос был неприятным. Он царапал самолюбие Макса Викторова, которое и так пострадало при пересадке в тело таксиста.

Оказывается, я был слеп не только к бедам «маленьких людей» вроде Гены. Я был слеп и в своем кругу. Я выбирал блестящее, а не прочное. И когда дом рухнул, блестящее разбилось вдребезги (или предало, что одно и то же), а прочное… прочное могло бы устоять.

Если бы рядом со мной была такая, как Валерия, а не Марго… возможно, я бы не оказался на дне океана с пустым баллоном. Такая женщина проверила бы снаряжение. Такая женщина прикрыла бы тыл.

— Стоп, — оборвал я сам себя вслух. — Куда тебя понесло, философ хренов?