Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Ритм сердца начал набирать обороты.

Я очень надеялся, что она не знала, что её внук Максим погиб. Да и тело официально еще не нашли.

Но я не мог точно прогнозировать действия Каспаряна.

Я остановил машину метров за пятьдесят до её дома, спрятав «Шкоду» за разросшимися кустами ивняка у замерзшей речушки. Отсюда открывался вид на знакомый бревенчатый сруб с резными наличниками.

Дом стоял. Дым из трубы шел ровным, белым столбом — значит, печь топится, дрова есть.

Я заглушил двигатель и превратился в зрение.

Калитка была расчищена от снега. На веревке во дворе сушилось белье — цветные наволочки, раздуваемые ветром. Мирная и пасторальная картина.

Но взгляд тут же зацепился за деталь, от которой внутри все сжалось.

У забора, чуть поодаль от ворот, стояла машина.

Темно-синий универсал. «Ларгус» или что-то похожее. Грязный, с багажником на крыше.

Макс Викторов внутри меня мгновенно взвел курок.

Чужая машина.

Кто? Люди Каспаряна? «Черные риелторы», узнавшие, что старушка осталась одна? Или полицейские, приехавшие сообщить о смерти внука?

Я потянулся к бардачку, где лежал баллонный ключ — единственное моё оружие.

Дверь дома открылась.

На крыльцо вышла она.

Зинаида Павловна. В своем неизменном стеганом пуховике, повязанная сверху платком крест-накрест. Она двигалась уверенно. Не шаркала, не опиралась на палочку. Выглядела крепкой.

Следом за ней вывалились двое. Мужчина в камуфляжной куртке и женщина в ярком пуховике.

Я напряг зрение, пытаясь считать их эмоции, но расстояние было слишком велико. Только смутные пятна.

Они о чем-то говорили. Мужчина размахивал руками, показывая на крышу. Бабушка уперла руки в боки — её фирменный жест, означающий, что она не согласна, но готова слушать.

Враги?

Я уже готов был рвануть с места, подъехать и вмешаться, наплевав на конспирацию.

Но тут память Макса Викторова, этот архив данных, выдала справку.

Соседка баба Маня. К ней раз в месяц приезжает племянник с женой из Тульской области. Помогают по хозяйству, привозят продукты. Машина — «Лада Ларгус», госномер… цифры всплыли в мозгу. 487. Тульский регион.

Я прищурился. Номер был нечитаем из-за грязи, но силуэт машины, багажник на крыше…

Женщина в ярком пуховике подошла к бабушке и обняла её. Мужчина полез в багажник, достал мешок (картошка? мука?) и потащил его в дом бабушки Зины.

Это не налет. Это гости. Баба Маня, видимо, приболела или попросила своих помочь подруге. Или бабушка сама договорилась.

Я выдохнул.

Она в порядке. Живая. И главное, не одна. У неё есть еда — вон тот мешок, что мужик потащил внутрь, явно с запасами. Есть дрова. Есть люди рядом. А еще в памяти всплыло, что я оставлял ей деньги, наличку, от которых она всегда отказывалась, но я назад не принимал и она складывала их в какую-то шкатулку, накрывая кружевной салфеткой. На «черный день», как она говорила.

Я смотрел, как она стоит на крыльце, провожая гостей взглядом. Маленькая, упрямая фигурка в пуховом платке.

И вдруг меня накрыло. Не тоской, а чем-то теплым, почти осязаемым, словно солнце пробилось сквозь зимние тучи.

Мне лет десять. Я просыпаюсь не от будильника, а от запаха. Этот аромат ни с чем не спутать — раскаленное масло, тесто и сливочная нежность. Блины. Я шлепаю босыми ногами по теплым от солнца половицам на кухню, а там она, у печи, вся в муке, переворачивает ажурный, тонкий, как папиросная бумага, кругляш. «Проснулся, сокол? Садись, пока горячие». И ты макаешь этот обжигающий пальцы лоскут теста в домашнюю сметану, посыпаешь сахаром, и он хрустит на зубах. Абсолютное, концентрированное счастье, заполняющее тебя до краев.

А потом… Карман её передника. Она заговорщицки подмигивает и незаметно сует мне в ладонь конфеты. «Рачки». Эти простые карамельки в полоску с рассыпчатой начинкой. Мы жили тогда небогато, но у неё всегда, каким-то магическим образом, находилась для меня эта сладость. Я разгрызал твердую карамель, добираясь до шоколадно-ореховой сердцевины, и этот вкус казался мне тогда лучше любых швейцарских трюфелей, которые я поглощал тоннами в прошлой жизни. Вкус безопасности. Вкус того, что тебя любят просто за то, что ты есть.

— Бабуль, дождись меня, слышишь? — прошептал я, и слова повисли в морозном воздухе клятвой. — Я разберусь со всем и вернусь. Обязательно.

Я смотрел еще минуту, впитывая эту картинку, жадно запоминая каждую деталь, чтобы греться ею в одинокие вечера в чужой съемной хрущевке. Этот неприкосновенный запас тепла теперь лежал во мне.

Потом завел двигатель. «Шкода» послушно заурчала. Я развернулся и медленно, почти крадучись, поехал прочь, стараясь не поднимать лишней снежной пыли.

На часах было одиннадцать. Непростительная роскошь для таксиста, но я позволил себе выспаться после ночного рейда с Валерией.

Выпив растворимый кофе, я оделся и спустился в сто третью квартиру. Тамары Ильиничны дома не было, но Барон меня ждал.

Мы вышли во двор. Я поднял воротник куртки, прячась от сырого ветра, и мы побрели привычным маршрутом к гаражам.

Двор жил своей жизнью. Бабки на лавке уже заняли наблюдательные посты, несмотря на холод. Где-то прогревал двигатель старых «Жигулей» сосед, наполняя воздух сизым дымом и запахом несгоревшего бензина.

Барон деловито обнюхивал колесо мусоровоза.

Я привычно скользнул взглядом по парковке.

Глаз зацепился за чужеродный объект.

Среди разномастных кредитных «Солярисов», ржавых ведер отечественного автопрома и «Крузака» Виталика стоял автомобиль, которого здесь быть не должно.

Черный «Фольксваген Туарег».

Он стоял у дома напротив, аккуратно вписавшись в ряд, но при этом выделялся, как смокинг на сельской дискотеке. Слишком чистый для нашей грязи. Слишком свежий год выпуска. Номера московские — 777. Глухая тонировка по кругу, включая лобовое — в провинции за такое гаишники снимают номера вместе с бампером, если нет «корочки».

Двигатель заглушен. Выхлопная труба не дымит.

Я дернул поводок, делая вид, что Барон потянул меня в ту сторону, и прошел по диагонали, сокращая дистанцию, но не сближаясь вплотную.

Машина казалась пустой. Спящий хищник.

Но когда я проходил мимо, под углом, сквозь лобовое стекло, несмотря на пленку, я уловил силуэт. Кто-то сидел на водительском месте. Не копался в телефоне и не курил.

Он просто сидел. Неподвижно. Лицом к моему подъезду.

Внутри меня звякнул тревожный колокольчик.

Это мог быть кто угодно. Любовник, приехавший к скучающей домохозяйке. Коллектор, пасущий должника. Или просто заблудившийся москвич, вбивающий адрес в навигатор.

Но интуиция Макса Викторова, выдрессированная годами корпоративных войн, шептала: «Не нравится мне этот пассажир».

Мы с Бароном сделали круг. Пес делал свои дела, в то время, пока я наблюдал за «Туарегом» из-за угла трансформаторной будки.

Прошло двадцать минут.

Машина не шелохнулась. Никто не вышел, никто не вошел.

А потом двигатель рявкнул, словно проснувшийся зверь. Включились светодиодные фары. «Фольксваген» плавно выкатился с парковки и, не включая поворотников, исчез в арке двора.

Я проводил его взглядом.

— Странно, да, брат? — спросил я пса.

Барон чихнул, стряхивая снежинку с носа. Ему было все равно. А мне — нет.

Три дня прошли в рабочей суете. Я мотался по городу, возил людей, слушал их истории и копил деньги. История с черным кроссовером начала стираться из памяти, заваленная бытовыми проблемами Гены Петрова.

В среду я вез бабушку с внуком. Высадил их у «Пятерочки» на улице Ворошилова — это в двух кварталах от моего дома, если идти дворами.

Решил зайти купить воды.

Я припарковал «Шкоду» и уже взялся за ручку двери, когда увидел его.

Тот же «Туарег». Те же три семерки на номере.

Он стоял в дальнем углу парковки, носом к выезду. Позиция идеальная: обзор на перекресток, пути отхода свободны, и при этом машина не бросается в глаза в потоке покупателей.