Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

«Северные Клыки» проиграли. Должны были проиграть.

А они выиграли.

Саня что-то рассказывал про коэффициенты и про то, куда потратит деньги, и Пухлежуй пытался облизать ему подбородок.

А я медленно перевёл взгляд на Саню. Тот сиял, болтал и чесал Пухлежуя за ухом, совершенно не подозревая, что только что сказал мне нечто, от чего у меня по позвоночнику поднималась волна ледяного, глубинного ужаса.

Если будущее изменилось — значит, я что-то сделал. Своим появлением здесь, своими действиями, чем-то, что казалось мелким и незначительным, я столкнул костяшку домино, и она опрокинула следующую, и следующую, и где-то на другом конце цепочки «Северные Клыки» выиграли матч, который в моей памяти проигрывали.

А если изменился один матч, то что ещё изменилось?

Бонус от авторов:

Дорогие читатели, на связи Виктор Молотов. Мы с Александром хотим ввести рубрику с рассказами о Ваших и наших питомцах. Она будет появляться в дополнительных главах, которые выкладываются за каждую 1000 лайков. Это всё очень помогает продвижению книги, чтобы её увидело как можно больше людей.

Сегодня я расскажу про любимого кота моей семьи, а в следующих рубриках выберем кого-то из Ваших питомцев. Оставляйте истории Ваших любимцев (связанные с вет-тематикой) в комментариях с фотографиями (только пугающих не надо, у нас добрая книга). Лучшие истории попадут в эту рубрику!

И обязательно отпишитесь, интересна ли Вам рубрика! Если нет, мы просто свернём её в самом начале. Всё-таки нам главное, чтобы Вам было интересно.

Итак! Знакомьтесь — Капитан Котлетка. Да, именно так его и зовут. Жена выбирала имя, и, честно, оно ему подошло с первой секунды.

Как он у нас появился? Супруга отправилась на выставку кошек — просто посмотреть. А вернулась уже с ним. Маленький, с огромными зелёными глазами. Я взял его на руки, он ткнулся носом мне в ладонь — и всё. Я пропал. Даже если бы захотел сказать «нет», не смог бы. Есть коты, которые выбирают тебя сами.

На фото он с подбитым глазиком — последствия очередной стычки со старшим котом. Пару раз в неделю, при всей своей дружелюбности, они устраивают такие бои, что хоть билеты продавай. Через пару дней глазик прошёл, сейчас с Котлеткой всё хорошо.

Вернее… почти хорошо.

У вислоухих шотландских котов есть генетическая особенность — та самая, из-за которой ушки загибаются, а лапы такие короткие и трогательные. Но очень часто она перерастает в болезнь суставов — ОХД.

Мы узнали об этом, когда Котлетке исполнился год и он начал хромать. Просто в один день заметили, что он ступает осторожнее, чем раньше. Чуть бережнее ставит лапу. Чуть дольше думает, прежде чем спрыгнуть с дивана.

Предрасположенность была и раньше — короткий негнущийся хвост, — но мы тогда не знали, что это значит.

Теперь знаем.

Котлетка не может высоко прыгать. Ходит, чуть приподнимая лапки. Хвост у него никогда не разогнётся. Но знаете что? Его это, кажется, не особо волнует. Он по-прежнему первый лезет в драку со старшим котом. По-прежнему встречает нас у двери.

Мы даём ему хондропротекторы, и хромота проходит. Кстати, мы с ним одни и те же пьём — только ему дозировку поменьше. Так что с ними у самого пальцы от клавиатуры не болят.

На продолжительность жизни заболевание не влияет. Только на качество — но мы за этим следим. Играем каждый день, ухаживаем, и боли он не испытывает. Ну, пока не решит наброситься на старшего кота в очередной раз.

Для чего я всё это рассказываю? Когда мы брали Котлетку, мы не знали, что у красивых шотландцев есть такая особенность. Не знали, на что смотреть. Теперь, если вы захотите завести такого малыша, — будете знать. Пусть хотя бы наша история кому-то поможет.

А Котлетка передаёт всем спасибо за внимание. И тычок носом в ладонь.

Глава 17

Саня продолжал рассказывать про коэффициенты и я кивал, и даже что-то отвечал, но голова моя была далеко отсюда, в том месте, где логика пытается справиться с невозможным и проигрывает.

«Аврора» должна была выиграть.

Не «скорее всего» и не «по моим прикидкам», а должна — так же, как солнце должно взойти утром, как дождь в Питере должен идти, как Панкратыч должен орать.

Вопрос был не в том, кто должен был выиграть. Вопрос был в том, почему выиграл не тот, кто должен.

Я стоял со спиртовой салфеткой в руке и прокручивал варианты, как прокручивают рентгеновский снимок на свет, поворачивая его и так, и эдак, чтобы разглядеть трещину, которая прячется в толще кости.

Вариант первый: я ошибаюсь. Память подвела, перепутал матчи, спутал годы. Теоретически возможно, но маловероятно, потому что второй полуфинал сорокалетней давности я помнил не потому, что увлекался Ареной, а потому, что его результат определил весь дальнейший турнир и, в конечном счёте, повлиял на мое решение идти и работать на синдикат. Такое не путают.

Вариант второй: я уже в другой реальности. Сам факт моего присутствия здесь, каждый мой шаг, каждое слово, произнесённое не вовремя или вовремя, каждый вылеченный зверь — всё это толкало мир по чуть-чуть, незаметно, как ветер толкает парусник, и тот отклоняется на градус, потом ещё на градус, а через тысячу миль оказывается совсем в другом порту.

Эффект бабочки. Вот только бабочка в данном случае — это я, и крыльями я машу довольно активно.

От этой мысли по спине прошёл холод, а потом сразу, следом, как удар после отката волны, накатило что-то другое, горячее и острое. Надежда. Потому что если будущее изменилось от матча Арены значит, оно не высечено в камне. Значит, фатума нет, и те даты, которые я носил в голове, как похоронные извещения, даты, от которых я сбежал из-за стола родителей, потому что не мог смотреть им в лицо, зная, когда и как, эти даты тоже можно переписать.

Можно. Если хватит ума разобраться, что именно я сдвинул и куда оно покатилось.

Но если можно переписать хорошее, то можно переписать и плохое, причём не в ту сторону. Мои знания из будущего — рецепты, методики, даже понимание того, кто из нынешних игроков выстрелит, а кто прогорит. Всё это стояло на фундаменте, который только что треснул. Трещина пошла, и каждый день, каждое моё действие могло её расширить.

Я больше не знал будущее. Я помнил одну из его версий, а какая из них сбудется теперь — было вопросом, на который ответа у меня не было. И это, если честно, пугало сильнее, чем всё, что случилось за последнюю неделю, включая трещину в Ядре Лори, Золотарёва с его амбалами и Панкратыча в боевом режиме.

— Миха! — рука Сани замахала перед моим лицом, как сигнальный флажок. — Эй, дед, ты чего завис? Радиация от Пухлежуя по мозгам ударила?

Пухлежуй, услышав своё имя, высунул язык и облизал Сане запястье.

— Ничего, — я моргнул, сбрасывая оцепенение. — Задумался.

— Ты вечно думаешь, — Саня покачал головой с сочувствием врача, который ставит хронический диагноз. — Тебе бы поменьше думать и побольше шаверму есть. Вот, между прочим, стынет!

Он торжественно развернул шуршащий пакет и водрузил на стол два свёртка в промасленной бумаге. Запах ударил мгновенно — мясо, специи, чесночный соус и что-то жирное, от чего мой внутренний гастритник, выращенный на двадцати пяти годах корпоративных ужинов с алкоголем и стрессом, тихо застонал и потянулся к аптечке.

Я бы предпочёл сходить в кафе «У Марины», где Олеся подала бы мне солянку в тяжёлой керамической миске и компот в запотевшем стакане, и мы бы обменялись парой фраз, в которых она была бы вежливо-ледяной, а я — терпеливо-заинтересованным, потому что хорошие вещи не торопят.

Но шаверму уже принесли, желудок после утренней операции выл, как голодный зверь, а отказываться от еды, когда друг притащил её через полгорода, было бы свинством.