Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

Силой из неё ничего не вытянешь. Я это понимал лучше, чем кто-либо, потому что за карьеру перевидал десятки зверей, которые закрывались точно так же, и каждый из них открывался только тогда, когда был готов, а не когда этого хотел врач. Терпение. Время. И внимание к тем крошечным сигналам, которые зверь посылает, не осознавая, что посылает.

Но времени-то у меня и не было. Завтра будет последний день. Послезавтра Золотарёв пришлёт Клима, и тот заберёт Искорку обратно в Гильдию, туда, где холодные столы и иглы.

Отдать её на убой в эту Гильдию я не мог. Но и оставить у себя без законного основания тоже не мог, потому что Золотарёв — не тот человек, с которым можно играть в прятки. Он из тех, кто сначала находит, а потом спрашивает, зачем ты прятался, и ответ его, как правило, не интересует.

У меня были целые сутки, чтобы придумать решение. Что-нибудь юридическое, медицинское, какой-нибудь крючок, за который можно зацепиться и удержать зверя, не нарушив закон и не нажив себе врагов, которые ходят с тростями и золотыми зубами.

Сутки — это много, если знать, куда смотреть. А я обычно знал.

Я выпрямился, погладил прутья вольера кончиками пальцев и сказал:

— Потерпи, мордатая. Я что-нибудь придумаю.

Искорка не ответила. Только пустила маленький, одинокий пузырь, который поднялся к поверхности и лопнул.

Я вышел в приёмную, поставил чайник. Тот застонал привычно, с надрывным трагизмом, от которого Пуховик в подсобке точно навострил уши, а Искорка, вероятно, закатила глаза под водой.

Чабрец. Мята. Шиповник. Четыре минуты, ни секундой больше, потому что передержанный чабрец горчит, и пить его — всё равно что лизать аптечную полку.

Сел за стол с кружкой, и горячий чай обжёг губы, и мята холодила горло, и на секунду мир сузился до этого глотка.

Потом достал из ящика бумажки соискателей и разложил перед собой.

Парень в перчатках — мизофоб, даже дверную ручку боится, с пациентами работать не сможет. Женщина с резюме — хочет зарплату, за которую можно купить мой Пет-пункт вместе с линолеумом и Панкратычем. Студентка из Девяткино — час сорок в одну сторону, через неделю перестанет приезжать, через две забудет, что записывалась. Девушка с ногтями — без комментариев.

Я отпил чай и посмотрел на бумажки, и те посмотрели на меня, и мы друг друга не порадовали.

А потом, где-то между третьим глотком и четвёртым, в голову пришла мысль, которая сначала показалась абсурдной, потом — просто нелепой, а потом, когда я покрутил её и так, и эдак, — раздражающе логичной.

Из всех, кто сегодня приходил, лучше всего на эту должность подходила Ксюша Мельникова.

Та самая ходячая катастрофа в очках-блюдцах, которая перепутала время с адресом, уронила мешок, снесла швабру и отправила миску в межпланетный полёт.

Да, она неуклюжая. Да, рядом с ней предметы теряют устойчивость, а законы физики начинают нервничать.

Но она единственная из всех, кто не побледнел и не сбежал при виде вскрытого Ядра. Единственная, кто в момент, когда всё летело к чёрту, взяла ретрактор и держала его так, что я ни разу — ни разу! — не почувствовал дрожи.

И единственная, кто после всего этого спросила не «сколько платите?», а «я принята?», с глазами, в которых горело то, что не купишь ни за какую зарплату.

Она любила зверей. Искренне, по-настоящему, той дурацкой, бескорыстной любовью, которая не спрашивает «а что мне за это будет?» и которая, по моему опыту, стоила больше любого диплома.

А координацию движений… ну что ж, исправим. Мешки буду сам поднимать, швабру привинчу к стене, а миски заменю на пластиковые. Уж держать зажим и подавать инструменты я её научу, это дело практики, а этого у нас хватит.

Я допил чай, поставил кружку и полез в нагрудный карман халата.

Листок был там, где я его оставил. Я развернул его, расправил на столе и уставился на цифры.

Почерк Ксюши Мельниковой. В прошлой жизни я принимал экзамены, и среди работ попадались такие, которые кафедра в шутку называла «шифровками» — писать-то студент писал, но прочитать мог только он сам, да и то не всегда.

Набрал номер на телефоне, продираясь через трещину на экране, которая рассекала клавиатуру наискосок и превращала каждое нажатие в акт веры.

Гудок. Второй. Третий.

Щелчок. Трубку взяли.

— Алло, Ксения? — сказал я. — Это доктор Покровский. Из Пет-пункта на Садовом…

Из динамика ударил грубый, агрессивный, прокуренный бас, в котором было столько децибел, что телефон дрогнул у меня в руке:

— Какая Ксения, придурок⁈ Иди нахер!

Короткие гудки.

Я отнял телефон от уха, посмотрел на экран, потом на бумажку, потом снова на экран. Попробовал прочитать номер заново, интерпретируя тройку как тройку, а не как восьмёрку. Набрал.

— Пиццерия «Мамма Роза», слушаю!

Нет. Повесил трубку. Посмотрел на листок ещё раз. Последний символ — допустим, это шестёрка, а не кошка. Набрал.

— Абонент временно недоступен. Абонент временно…

Я положил телефон на стол. Положил рядом бумажку. Посмотрел на них обоих. Не хотим звонить значит.

Та-а-ак! Вызов принят.

Глава 18

Я убрал телефон в карман и ещё раз посмотрел на листок с Ксюшиным номером.

Поехали!

В процессе расшифровки между цифрами появились мои собственные пометки карандашом — варианты прочтения, стрелочки, зачёркнутые комбинации. Листок стал похож на рабочую тетрадь криптоаналитика, который ломает вражеский шифр и потихоньку теряет рассудок.

Я сложил его и спрятал в нагрудный карман халата, рядом с фонариком. Остывший чай допивать не хотелось, но я сделал глоток, потому что горло пересохло, а до крана было целых два метра, и после сегодняшнего дня даже они казались марш-броском.

В подсобке было тихо. Пуховик спал, свернувшись клубком, серебристые искры по шерсти мерцали в такт дыханию.

Лори лежала в вольере, шов держался, голубоватое свечение новой капельницы тянулось по трубке мягким ритмичным пульсом. Красивым, если не думать о том, что за ним стоит шестнадцать часов борьбы за жизнь маленького зверя и сложная операция.

Искорка дремала в тазу, погрузившись в воду по ноздри, и мерно пускала пузыри с регулярностью, достойной швейцарских часов.

Мир за окном потемнел. Питерский вечер навалился разом, без предупреждения, как будто кто-то щёлкнул выключателем, и город из серого стал чёрным, с жёлтыми пятнами фонарей и мокрым блеском асфальта. Дождь стучал по стеклу лениво, вполсилы.

Я встал, собрал кружку и блюдце, отнёс к мойке. Потянулся, и спина хрустнула дважды. Молодое тело, а звуки-то стариковские. Парадокс моего существования: снаружи двадцать один, внутри шестьдесят один, а позвоночник застрял где-то посередине и не определился.

Надо было ложиться. Завтра с утра приём, днём — перевязка Лори и контрольный скан, а вечером истекают третьи сутки из трёх, отведённых Золотарёвым на стационар для Искорки. К этому моменту у меня должен быть план. Какой — пока не знал. Но лёжа думается лучше, чем стоя, это я выяснил за шестьдесят лет практическим путём.

Я погасил верхний свет в приёмной, оставил только дежурную лампу над стеллажом — тусклый желтоватый круг на потолке, от которого по стенам расползались мягкие тени. Сделал шаг к подсобке.

И услышал, как на крыльце тяжело скрипнули перила.

Шли двое. Уверенно, грузно, с тем ритмом крупных людей, для которых двери существуют как формальность, а не как преграда. Обычные посетители мнутся на пороге, переступают, стучат. Эти не стучали.

Входная дверь распахнулась до упора, ручка ударила в стену и осталась вдавленной в штукатурку. Колокольчика, чтобы звякнуть, уже не было — он погиб при исполнении, и на его месте остался только гвоздик, который одиноко торчал над косяком и вздрагивал от удара.

Первого я узнал. Клим — тот самый амбал из свиты Золотарёва, который в прошлый визит осматривал помещение и молчал так, что стулья чувствовали себя виноватыми за то, что стоят не там.