Прошка взял три готовых остова — один свой, два от Гришки и Митьки — и начал финальную сборку.
Он стягивал их железными обручами, молотом забивая обручи на место, методично, точно, затем подносил к горну, где пылал огонь, и обжигал изнутри, закаляя дерево, делая его прочнее.
Запах горелого дерева наполнил двор.
Я стоял рядом, наблюдая, как Прошка вынимает первую готовую бочку из огня, ставит её на землю, проверяет на прочность, затем клеймит — выжигая на донце знак Обители, крест и волну.
— Первая готова, — сказал он, выпрямляясь. — Годная.
Я подошёл, осмотрел бочку — ровная, крепкая, с ровными швами, без трещин.
— Отличная работа, Прошка.
Он усмехнулся.
— Это только первая, ещё девятнадцать впереди.
Я стоял у дальней стены, глядя на штабель готовых бочек — восемнадцать штук, ровных, крепких, с клеймом Обители на каждой.
Егорка стоял рядом, вытирая пот со лба.
— Восемнадцать, — сказал он устало. — Не двадцать, но близко.
Я кивнул.
— Хватит, Тихон просил двадцать бочек «золотого дыма», у нас уже есть три старых бочки в кладовой, итого двадцать одна, мы выполнили договор.
Егорка усмехнулся.
— Ты всё просчитал заранее.
Я пожал плечами.
— Это моя работа.
Прошка подошёл к нам, держа в руках кружку с водой, уставший, но довольный.
— Восемнадцать бочек за пять дней, — сказал он, качая головой. — Я думал, это невозможно, но ты доказал обратное.
Я протянул ему кожаный мешочек с монетами.
— Девять рублей серебром, — сказал я. — Полрубля за бочку, как договаривались, плюс один сверху за хорошую работу.
Прошка взял мешочек, взвесил на ладони, затем посмотрел на меня.
— Ты честный, Заречный, ты держишь слово.
Я кивнул.
— Всегда держу, и я надеюсь, что мы будем работать вместе ещё.
Прошка усмехнулся.
— Если Касьян не убьёт меня до этого.
Он развернулся и пошёл к воротам.
Я смотрел ему вслед, затем повернулся к Егорке.
— Касьян ещё не знает, что мы закончили, он думает, что мы только начали, у нас есть время до возвращения Тихона.
Егорка кивнул.
— А Тихон вернётся завтра?
— Послезавтра, — ответил я. — У нас есть день на отдых.
Я посмотрел на бочки, на клеймо Обители на каждой, и подумал:
'Эти бочки собраны из давальческого сырья, руками наёмных рабочих, на территории Обители, под клеймом Серапиона.
Касьян не может заявить права на них.
Это не бондарный товар, это монастырское имущество.
Атака на Прошку — это атака на имущество Обители.
Юридический щит'.
Я усмехнулся.
Классика.
Работа была завершена
Я стоял у штабеля готовых бочек, держа в руке факел, освещая клеймо Обители на каждой — крест и волну, выжженные Прошкой на донце.
Восемнадцать бочек.
Пять дней работы.
Схема сработала.
Егорка стоял рядом, облокотившись на край коптильни, усталый, но довольный.
— Мы справились, — сказал он тихо. — Касьян ничего не смог сделать.
Я кивнул, но внутри что-то беспокоило меня — странное чувство, которое я не мог назвать.
Слишком легко.
Касьян умён, он должен был отреагировать.
Почему он молчит?
Я открыл рот, чтобы сказать это Егорке, но в этот момент у ворот монастыря раздался стук — резкий, настойчивый, панический.
Дядька открыл калитку, и внутрь ворвался человек — кузнец, тот самый, у которого я покупал железные полосы.
Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, он тяжело дышал, как будто бежал всю дорогу.
— Заречный! — крикнул он, оглядываясь по сторонам. — Где Заречный⁈
Я выступил вперёд из тени.
— Я здесь, что случилось?
Кузнец увидел меня, бросился ко мне, схватил за рукав.
— Касьян… — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Касьян пришёл ко мне… с двумя стражниками…
Внутри что-то сжалось.
— Когда?
— Сегодня, днём, — ответил кузнец, всё ещё пытаясь отдышаться. — Они пришли, сказали, что проверяют, кто платит налоги честно, а кто нет, спросили мои учетные записи.
Я почувствовал, как холод пробежал по спине.
— Записи…
Кузнец кивнул быстро.
— Я не мог отказать, они сказали, что это проверка для Саввы Авинова, что если я откажу, меня обвинят в сокрытии доходов, я… я отдал им записи.
Он схватил меня за плечи.
— Там записаны все заказы за последний месяц, Заречный, все, включая твой, сорок железных полос для… — Он замолчал, не договорив.
Я закончил за него:
— Для укрепления монастырских ворот и ремонта старой тары.
Кузнец кивнул.
— Да, но Касьян не дурак, он посмотрит на цифры, на объём, на время, и он поймёт, что ты заказывал железо не для ворот, а для обручей.
Я отпустил его руки, отступил на шаг.
Учётные записи.
Я недооценил его.
Я думал о формальностях, о словах, о прикрытиях.
Но забыл о записях.
Записи остаются.
Егорка подошёл ко мне.
— Мирон, что это значит?
Я повернулся к нему, и моё лицо, наверное, было мрачным, потому что Егорка отшатнулся.
— Это значит, что у Касьяна в руках не улика, но ниточка, — сказал я медленно. — Первая ниточка, ведущая ко мне.
Кузнец закивал быстро.
— Они спокойно спрашивали, кто заказал столько железных полос, если у Обители нет ни одной новой телеги, нет новых ворот, ничего, что требует столько железа.
Он посмотрел на меня умоляюще.
— Я ничего не сказал, Заречный, клянусь, я сказал, что не знаю, для чего ты используешь железо, что это твоё дело, но они забрали записи, и теперь они будут искать.
Я кивнул медленно.
— Понимаю, ты не виноват, ты сделал, что мог.
Кузнец выдохнул с облегчением.
— Я… я боялся, что ты разозлишься.
Я покачал головой.
— Не злюсь, но тебе нужно уходить, сейчас, пока Касьян не послал за тобой людей.
Кузнец кивнул, развернулся и быстро пошёл к воротам.
Дядька выпустил его, закрыл калитку.
Тишина опустилась на двор.
Я стоял, глядя на бочки, и думал.
Касьян взял учётные записи.
Он видит заказ на сорок железных полос.
Он видит цену, время, объём.
Он не может доказать, что я использовал их для обручей, но он может задавать вопросы.
Он может проверять.
И рано или поздно он найдёт связь.
Память Глеба всплыла — бумажные следы, аудиторские проверки, способы скрыть схемы.
Я был осторожен, но не достаточно осторожен.
Я думал, что формальности защитят меня.
Но забыл, что каждая сделка оставляет след.
Счета.
Учёт.
Бумага.
Я повернулся к Егорке.
— Касьян ведёт игру не силой, а бумагой, — сказал я тихо. — Он собирает улики, строит дело, готовится ударить не кулаком, а законом.
Егорка нахмурился.
— Но мы ничего не нарушили, формально всё чисто.
— Формально, — согласился я. — Но Касьян не будет играть по правилам, он найдёт способ все перекрутить и преподнести по-другому, сделать так, чтобы я выглядел виновным.
Я посмотрел на бочки.
— У нас есть восемнадцать готовых бочек, Тихон вернётся послезавтра, мы выполним договор, но после этого Касьян придёт, и у него в руках будут учётные записи.
Егорка выпрямился.
— Что будем делать?
Я задумался, затем сказал медленно:
— Ничего, пока, мы выполним контракт с Тихоном, получим деньги, а потом будем думать, как защититься от Касьяна.
Егорка кивнул.
— А если он придёт раньше?
Я усмехнулся, но улыбка была холодной.
— Тогда мы будем импровизировать.
Я повернулся к Егорке.
— Иди спать, — сказал я. — Завтра большой день, нужно подготовить бочки к погрузке.
Егорка кивнул, но перед уходом сказал:
— Мирон, ты не один, мы все здесь, мы поможем, если что.
Я кивнул.
— Знаю, спасибо.
Егорка ушёл, и я остался один на дворе, глядя на бочки в свете факела.
Первая трещина.
Схема работает, но не идеально.
Касьян нашёл способ добраться до меня.
