Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Свидетельство о смерти. Копия.

«Курочкин Алексей Николаевич».

Я замер. Кто это?

В мозгу снова щелкнуло, как будто кто-то передернул затвор старого автомата. Воспоминание ударило под дых, выбив воздух из легких.

Черный дым. Едкий, сладковатый запах пластика. Я — то есть Гена — ползу по полу гаража, закрывая лицо мокрой тряпкой. Жар невыносимый. «Лёха! Лёха, ты где, мать твою!» — ору я, но голоса нет, только хрип. В подсобке, за железной дверью, тишина.

Меня согнуло пополам прямо посреди комнаты. Руки затряслись так, что бумага зашуршала.

В груди развернулась черная дыра. Это была не моя эмоция. Это было наследство. Чужая вина поднялась из самых темных глубин подсознания Гены, затопив меня с головой. Она была физической свинцовой жижей, которая заливала горло, не давая дышать.

Лёха. Двадцать пять лет. У него жена с ребенком осталась. Он просто поругался с ней и пришел ночевать в сервис. А проводку замкнуло.

«Я убил его», — эта мысль билась в голове Гены восемь месяцев подряд. Каждый день. Каждую ночь, когда он смотрел в потолок.

— Твою мать… — прохрипел я, оседая на диван. Пружина впилась в бедро, но я даже не заметил.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь отделиться от этого чувства. Я — Макс Викторов. Я не сжигал этот гараж. Я не нанимал этого парня без оформления. Это не моя вина!

Но тело считало иначе. Мышечная память хранила этот ужас. Спазм в диафрагме, холод в кончиках пальцев, тошнота, подкатывающая к горлу при мысли об огне. Жить в чужом теле — это как носить чужое, грязное белье. Только вывернуть его нельзя. Оно внутри. Оно пришито к мясу.

Я с трудом поднялся и побрел в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот липкий морок.

Ванная комната встретила меня отколотой плиткой и ржавыми потеками на эмали. Зеркало над раковиной было мутным, внизу почернело от сырости.

Я скинул одежду. Футболка воняла потом. Джинсы чуть ли не стояли колом от грязи. Тут же забросил все это в стиралку.

Встал под душ. Крутанул кран — тот отозвался жалобным визгом, трубу затрясло. Бойлер, висящий над унитазом, угрожающе зашипел. Вода пошла тонкой, жалкой струйкой, то ледяной, то кипятком. Напор — курам на смех. У меня в гостевом туалете на яхте биде работало мощнее.

Я намылил мочалку обмылком хозяйственного мыла и начал тереть кожу. Сильно, до красноты. Хотелось содрать верхний слой, добраться до себя настоящего.

Пока намыливался, увидел шрам на левом предплечье. Длинный, белесый рубец. Велик «Кама», мне двенадцать, я лечу с горки, тормоза отказывают… Нет, стоп. Ему двенадцать. Гене.

Я повернулся спиной к зеркалу, вывернул шею. На левой лопатке синела портак-татуировка. Якорь, обвитый цепью, и кривая надпись: «ВМФ». Балтийск. Два года матросом. Чистка гальюнов и бесконечная машачка палубы.

Живот. Я потрогал складку над следом от ремня. Мягкая, дряблая. Но под ней пальцы нащупали что-то твердое. Мышечный корсет. Гена когда-то был крепким парнем. Гайки крутить — это вам не мышкой кликать. Сила есть, просто она заплыла жиром и пивом.

Это было странное, извращенное чувство. Я трогал себя, но это был не я. Это был квартирант, который въехал в убитую хату, где прежний жилец оставил горы мусора и свои детские фотоальбомы.

Вытеревшись жестким, застиранным полотенцем, вышел в комнату, где нашел сменную одежду. Потом побрел на кухню.

Желудок скрутило спазмом. Голод — единственное, что сейчас было честным и понятным.

В шкафчике над столом нашлась пачка «Роллтона» с говядиной. Деликатес, блин. Я поставил чайник. Электрический, пластмассовый и весь в накипи.

Пока вода закипала, я смотрел в окно. Темный двор. Ржавые остовы качелей скрипели на ветру, как виселицы. Уснуть бы сейчас и проснуться в своей постели на вилле в Ницце. Чтобы прислуга принесла свежевыжатый апельсиновый сок и круассаны.

Чайник щелкнул.

Я залил брикет лапши кипятком, накрыл тарелкой. Подождал пять минут. Запах глутамата натрия и сушеных овощей ударил в нос, вызывая обильное слюноотделение.

Я ел стоя, прямо у подоконника, обжигая язык.

Вкусно.

Черт возьми, это было вкусно. Горячая, соленая и острая жижа проваливалась в желудок, разливаясь блаженным теплом.

Я поймал себя на мысли, что последние лет десять ел не потому, что хотел, а потому что было время обеда или делового ужина. Я дегустировал, оценивал подачу, соус и прожарку. А здесь… Здесь был просто животный голод. И этот химический суп казался пищей богов.

Телефон на столе завибрировал, прерывая мою гастрономическую оргию.

Я глянул на экран. Треснутое стекло искажало имя, но смайлик читался отчетливо.

«Марина ☠️».

Череп. Единственная шутка, на которую сподобился этот унылый Гена.

Я вытер губы тыльной стороной ладони и нажал «ответить».

— Алло?

— Ну что, Гена, всё таксуешь? — голос в трубке был сладким и тягучим, как просроченная сгущенка. Но в этой сладости плавал яд.

Я представил её. По памяти Гены. Блондинка с претензией. Губы накачаны по акции у мастера на дому, брови нарисованы маркером.

— Таксую, Марин. Кто-то же должен страну возить, — ответил я спокойно.

Она хмыкнула.

— А я вот чемоданы собираю. Мы с Андреем в Турцию летим. Завтра вылет.

Пауза. Она ждала. Ждала, что я начну ныть. Или спрошу, сколько путевка стоит. Или начну орать, что она шлюха. Это была ее игра — позвонить бывшему и ткнуть носом в то, что его жизнь — говно, а у неё — «дольче вита».

— Пять звезд, Ген! Ультра олл инклюзив. Ты о таком и не мечтал. Андрей такой молодец, такой заботливый… — она сделала нарочитый вздох. — Ты же помнишь Андрея? Ну, у которого магазин стройматериалов?

Андрей. Лысый боров на кредитном «Прадо». Гена его ненавидел. Гена его боялся.

А мне было плевать.

— Помню, конечно, — сказал я, отхлебывая бульон из тарелки. — Слушай, Марин…

— Что? — в её голосе проскользнуло торжество. Она думала, я сейчас попрошу денег в долг или начну умолять вернуться.

— Передай Андрею, что с его текущей кредитной нагрузкой и просрочками по поставщикам, Турция — это его финансовый потолок на ближайшие пять лет. И пусть проверит налоговую задолженность за прошлый квартал. А то на границе развернут, неудобно выйдет перед «ультра олл инклюзивом».

В трубке повисла тишина. Оглушительная. Слышно было только, как она сопит.

— Ты… Ты чего несешь, придурок? — голос у неё сел. Вся медовость испарилась.

— Хорошего отдыха, Марин. Не обгори.

Я нажал отбой и швырнул телефон на стол.

Внутри разлилось тепло. Не от лапши. Это было мелкое, скорее даже мелочное, почти детское удовольствие. Я представил её лицо. Вытянутое и растерянное. Она сейчас стоит посреди комнаты с купальником в руках и пытается понять: откуда этот неудачник знает про кредиты Андрея?

А он не знает.

Я знал. Я просто чувствовал — тогда, в машине, «ловя» ощущения пассажира. Я понял механику. Люди фонят информацией. И Андрей, судя по воспоминаниям Гены и повадкам таких коммерсантов средней руки, был закредитован по самые помидоры. Это классика жанра: «Прадо» в лизинг, баба в Турцию, а на счетах — кассовый разрыв.

— Один-ноль, — усмехнулся я.

Но улыбка тут же сползла.

Не расслабляйся, Макс. Она — никто. Мелкая, злобная баба из прошлого чужого мужика. Это не победа. Это так, щелчок по носу.

У тебя проблемы покрупнее. Ты мертв. Твоё тело, скорее всего, уже жрут рыбы или пакуют в цинковый гроб. Твои счета заморожены. Ты нищий. Ты в чужом теле с долгами и уголовным прошлым в анамнезе (пожар дело темное).

И где-то там, наверху, есть люди, которые меня убили. И они сейчас пьют шампанское, уверенные, что дело сделано. Что Макс Викторов списан в утиль.

— Хрен вам, — прошептал я в темноту кухни.

За стеной завыла собака. Тот самый Барон. Протяжно так, с душой.

Я пошел в комнату, лег на диван. Пружина вонзилась в бок. Поворочался, пытаясь найти положение, в котором позвоночник не будет осыпаться в трусы.