Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Красная зона. Еще немного вниз — и комфорт будет закрыт.

Дрожащим пальцем я открыл отзывы.

«Водитель грубый, не поздоровался».

«В салоне воняет табаком, ехал дергано».

«Не помог с чемоданом, сидел как король».

«Музыка ужасная, шансон какой-то».

Я читал это досье позора и чувствовал, как уши начинают гореть.

Это был не мой рейтинг. Это был рейтинг Гены. Того Гены, который ненавидел свою жизнь, ненавидел пассажиров и делал свою работу «на отвали». Ему было лень выйти из машины, проветрить салон. Он огрызался, хамил и включал «Владимирский централ» на полную громкость.

Но горело мне.

Макс Викторов строил империю на сервисе. В моих отелях горничных увольняли за криво лежащую подушку. В моих фирмах операционисты улыбались так, что у клиентов сводило скулы от счастья. Я был маньяком качества.

А теперь я сижу в теле халтурщика, который просрал даже самую простую работу — крутить баранку.

— Ну ты и свинья, Гена, — прошипел я, глядя на экран. — Какой же ты ленивый ублюдок был.

Стыд был жгучим. Словно я, шеф-повар мишленовского ресторана, вдруг подал гостю пригоревшую яичницу на грязной тарелке.

Я посмотрел на панель приборов. Пыль в углах дефлекторов. Пятно от кофе у рычага КПП.

— Так дело не пойдет, — решил я. — Если я застрял в этой шкуре, то этот сервис не будет прежним.

Я подъехал к ближайшему магазину автозапчастей, похожего на склад контрабанды из девяностых.

То, что заработал с поездки — уйдет на заправку и еду. Весь мой свободный капитал — несколько сотенных бумажек.

Я долго стоял у витрины с пахучками. Выбор был невелик: либо «Ваниль», от которой хочется повеситься через пять минут, либо «Новая машина», пахнущая так, словно в салоне разлили ведро дешевого одеколона. Я выбрал елочку с нейтральным запахом «Морской бриз». Сто рублей.

Следом полетела пачка влажных салфеток для салона. Сто пятьдесят пять.

Вернулся к машине. Снежок мелкой крупой сыпал на капот.

— Ну, Геннадий, сейчас мы будем делать из твоего свинарника бизнес-класс, — пробормотал я, разрывая упаковку салфеток.

Я драил панель с остервенением горничной, которой пообещали гражданство. Если бы мои партнеры видели, как я выковыриваю зубочисткой грязь из дефлектора, выгребаю из дверных кармашек фантики, чеки трехмесячной давности и крошки, которые, казалось, размножались почкованием, акции холдинга рухнули бы еще до открытия торгов.

Чехлы на сиденьях были сбиты в уродливые комки. Я потратил пол часа, натягивая ткань, расправляя складки, заправляя края под пластиковые кожухи. В бардачке, среди вороха страховок и инструкций к магнитоле, нашлась скрученная «лапшой» зарядка. Китайский провод «три в одном» — Lightning, Type-C, Micro-USB. Рабочий? Я воткнул в прикуриватель. Диод загорелся синим. Отлично. Теперь это не просто шнур, это «сервис».

Повесил елочку на зеркало. Вдохнул. Химическое море перебило застарелый дух табака. Не идеально, но уже не газовая камера.

Оглядел салон. Бедно, но чисто. Макс Викторов одобряет. Первый шаг к ребрендингу сделан.

Телефон пискнул, оповещая о новом заказе.

«Востряково — Москва, Каширское шоссе. Центр психического здоровья детей и подростков».

Рядом. И рейс дальний. Правда, точка назначения сомнительная. Но деньги не пахнут, даже если везут их в дурдом.

Я подрулил к подъезду сталинки.

Пассажиры ждали. Женщина лет сорока и девчонка-подросток.

Девочка — классический образец пубертатного бунта. Черный балахон на два размера больше, капюшон натянут по самые брови, из-под него торчат только острый нос и бледные губы. В ушах — огромные накладные наушники. Руки спрятаны в рукавах так глубоко, словно она боится, что мир откусит ей пальцы.

Мать — другая история. Светлана (так звали заказчицу в приложении) выглядела как натянутая струна. Пальто застегнуто на все пуговицы, сумка прижата к животу, взгляд мечется по сторонам.

Я вышел, открыл заднюю дверь.

— Доброе утро. Прошу.

Светлана дернулась от моего голоса, кивнула невротично и подтолкнула дочь.

— Садись, Кира.

Девчонка даже не посмотрела на нее. Молча нырнула в салон, забилась в в противоположный угол и уставилась в окно. Светлана села рядом, оставив между ними бастион из пустого пространства.

Мы тронулись.

В машине повисла тишина. Но это была не та благословенная тишина, когда пассажир спит или думает о своем. Это была тишина перед артобстрелом. Она давила на перепонки.

И, конечно, включился «радар».

Сначала меня обдало волной от матери. Это было похоже на то, как если бы я сунул голову в бочку с густым, засахарившимся медом. Липкая тревога. Она заполняла всё пространство, мешала дышать. И вина. Господи, сколько же там было вины. Она разъедала эту женщину изнутри, как кислота. «Я плохая мать. Упустила. Я виновата».

Я скосил глаза в зеркало. Светлана теребила ремешок сумки. Она то и дело бросала короткие, испуганные взгляды на дочь, хотела коснуться ее плеча, но рука замирала на полпути и падала обратно на сумочку. Страх отвержения.

А от девчонки фонило холодом. Гранитная плита. Стена, за которой ничего не видно.

«Не трогайте меня, отвалите. Вы все врете».

Злость была ее броней. Плотной и непробиваемой.

Но Макс Викторов умел смотреть глубже. Я сосредоточился, пытаясь прощупать, что там, за этим ледяным фасадом.

И обжегся.

Под слоем гранита бился живой огонь. Пульсирующий и болезненный шар. Это была не ненависть. Это была отчаянная потребность быть услышанной. Она кричала, но её никто не слушал. Все видели только черный худи и наушники.

Мы выехали на трассу. Сорок километров тишины и ментального шума, от которого у меня начинала болеть голова.

Так дело не пойдет. Я не психотерапевт, но везти этот «ядерный реактор» почти час было выше моих сил.

Я потянулся к магнитоле.

— Радио не помешает? — спросил я ровным тоном, глядя на дорогу.

Светлана вздрогнула.

— Нет-нет, конечно. Только не громко, пожалуйста.

Я начал крутить ручку настройки, пропуская попсу, новости и рекламу средства от простатита.

Нужно что-то нейтральное, но цепляющее. Шансон? Упаси бог. Ретро FM? Девчонку стошнит.

Поймал волну с альтернативным роком. Из динамиков полились гитарные риффы «Linkin Park». «Numb».

Классика подростковой депрессии. Попадание сто из ста.

Я убавил громкость, чтобы музыка была фоном, но ритм читался четко.

В зеркале заднего вида я заметил движение. Кира, все так же глядя в окно, едва заметно качнула головой. Раз. Другой. Ритм совпал с тем, что играло у нее в наушниках? Или она просто услышала знакомые ноты сквозь свою «защиту»?

— Хорошая песня, — сказал я, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, без заигрывания. Просто констатация факта. — У меня у друга дочь тоже такое слушает.

Пауза. Никто не ответил. Я и не ждал.

— Говорит, что музыка — это единственное место, где ее слышат, — добавил я, глядя на пустую полосу впереди. — Потому что там не надо ничего объяснять.

Фраза повисла в воздухе. Она была легкой, ни к чему не обязывающей. Я не учил их жизни, не лез в душу. Я просто транслировал мысль «третьего лица».

В зеркале я увидел, как рука девочки медленно поднялась к уху. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями сдвинули одну чашку наушника на висок.

Она слегка фыркнула, даже не повернувшись, все так же продолжая сверлить взглядом унылый пейзаж за окном. Но ее левое ухо теперь было открыто. Она слушала.

«Интерфейс» дрогнул. Ледяная стена дала трещину. Тонкую, как волос, но через нее просочилось удивление.

Светлана, заметив это движение дочери, затаила дыхание. Я чувствовал, как ее накрывает паникой смешанной с надеждой. Она боялась сказать глупость, боялась всё испортить.

— Кира… — голос матери дрожал. — А ты… ты тоже так чувствуешь?

Девчонка напряглась. Плечи под балахоном окаменели. Обычно в такой момент она бы надела наушник обратно и прибавила громкость. Я знал это. Я чувствовал этот привычный паттерн поведения — спрятаться, уйти в бункер.