Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Но она замерла.

— Слышать — это вообще навык такой, — вбросил я, перестраиваясь в правый ряд. — Сложный. Ему учатся. Даже взрослые иногда двоечники в этом предмете.

Я поймал взгляд Светланы в зеркале. В ее глазах стояли слезы. Она поняла. Это был камень в ее огород, но брошенный не чтобы ранить, а чтобы построить мост.

Кира медленно повернула голову. Сначала посмотрела на мой затылок, потом — на мать. Взгляд был колючим и недоверчивым, но в нем появилось что-то еще. Интерес? Ожидание?

Она не ответила. Просто пожала плечами резким движением. Но наушник на место не вернула.

Между ними на заднем сиденье все еще лежала пропасть. Глубокая, вырытая годами непонимания и взаимных обид. Но теперь через эту пропасть была перекинута тонкая ниточка.

«Linkin Park» сменился чем-то более спокойным.

Светлана выдохнула. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она подвинулась чуть ближе к центру сиденья. Кира не шевелилась.

Оставшуюся часть пути мы ехали молча. Но «радар» успокоился. Липкая вина матери отступила, уступив место осторожной, хрупкой задумчивости. А горячий шар боли внутри девочки перестал жечь так нестерпимо. Его чуть-чуть остудили. Просто тем, что позволили ему быть.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что Макс Викторов, который заключал сделки на сотни миллионов, никогда не чувствовал себя таким… полезным. Странное слово. Забытое.

Мы подъехали к воротам Центра. Мрачное здание за высоким забором.

— Приехали, — сказал я, останавливая машину.

Ворота Центра психического здоровья встретили нас угрюмой серостью. Охранник в будке даже не поднял головы. Я притормозил у самого шлагбаума.

Светлана засуетилась, стягивая с плеча ремень сумки. Её движения были дёргаными, она вытащила кошелёк, торопливо отсчитала купюры.

— Вот, возьмите, — она протянула мне деньги через спинку сиденья.

Я скосил глаза. Две купюры по сотке. Двести рублей сверху счётчика.

Для Гены Петрова это были шальные деньги. Два, а то и три литра бензина. Пачка сигарет или банка энергетика. Или кусок курицы на ужин. Рука старого хозяина тела уже дернулась было, чтобы сцапать добычу — жадный рефлекс, въевшийся в подкорку.

Но я остановил её. Просто не дал пальцам разжаться.

— Не нужно, — сказал я ровно.

Светлана замерла. Её брови поползли вверх, собирая морщинки на лбу. В этом мире, в мире такси «Эконом» и «Комфорт», от чаевых не отказываются. Это нарушение законов пищевой цепочки.

— Берите, — настойчиво повторила она, пытаясь всучить мне бумажки. — За музыку. И вообще…

Я обернулся. Посмотрел ей прямо в глаза. В них всё ещё плескалась та самая вина, но теперь она была разбавлена удивлением.

— Оставьте себе, — я кивнул на ссутулившуюся фигуру Киры, которая уже вышла из машины и пинала носком кеда грязный снег. — Знаете, тут недалеко, на въезде в город, есть кофейня. Купите ей какой-нибудь раф с сиропом. И себе тоже. Посидите. Просто посидите вдвоём, без врачей.

Светлана моргнула. Раз, другой. Она вернула руку к сумке, её пальцы медленно разжались, купюры упали обратно. Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни. В её вселенной таксисты были безликой обслугой, мебелью, которая крутит баранку. А мебель не даёт советов по воспитанию и не отказывается от денег.

— Спасибо… — выдохнула она. Не дежурное «спасибо», которым отмахиваются от кассира в «Пятёрочке». Настоящее.

Она вышла из машины. Я видел, как она подошла к дочери, что-то сказала, неуверенно коснулась её локтя. Кира не отдёрнулась. Они пошли к проходной — две фигурки в сером мареве начала московской зимы.

Я включил передачу и покатился прочь.

В груди разливалось странное тепло. Не то распирающее чувство власти, когда ты подписываешь слияние на миллиард. И не адреналиновый приход от удачной игры на бирже. Это было что-то тихое, почти забытое.

Я только что потерял двести рублей. Для моего нынешнего бюджета — катастрофа. Но я чувствовал себя богаче, чем пять минут назад. Я, Максим Викторов, циничный ублюдок, построивший империю на чужих слабостях, вдруг помог кому-то просто так. Словом и интонацией.

— Стареешь, Макс, — хмыкнул я, выруливая на Каширское шоссе. — Или это местная атмосфера на тебя так влияет? Робин Гуд из Серпухова, твою мать.

Обратная дорога превратилась в ад. Столица стояла. Варшавка замерла в гигантской, пульсирующей красными огнями пробке.

Я полз в правом ряду, то и дело дергая рычаг коробки: первая — нейтраль, первая — нейтраль. Левая нога начинала ныть от постоянной работы сцеплением. В «Майбахе» я в такие моменты просто откидывал спинку кресла и закрывал глаза, пока водитель решал проблемы с трафиком. Здесь же я был сам себе водитель, механик и психоаналитик.

Вокруг меня был океан чужих эмоций.

Слева, в чёрном «Крузаке», сидел мужик, от которого волнами накатывала ярость. Густая, с привкусом железа. Он опаздывал, он ненавидел всех вокруг, и ему хотелось кого-нибудь ударить. Я чувствовал, как у него зудят кулаки.

Справа, в маленьком «Матизе», дрожала от страха девочка-студентка. Первый год за рулем, гололёд, фуры жмут. Её паника была колючей, как иголки инея на стекле.

Я поморщился, потирая виски.

Этот «интерфейс»… Он работал странно. В потоке машин сигналы смешивались в грязный шум, от которого начинала болеть голова. Как если бы вы пытались слушать пять радиостанций одновременно. Но стоило остаться с человеком в замкнутом пространстве — как с той Светланой или изменщиком из аэропорта — и сигнал становился чистым.

Я не слышал мыслей. Никакой телепатии, слава богу. Я считывал состояния.

Стыд ощущался как песок на коже — шершаво и горячо.

Страх — как холодный сквозняк в сыром подвале.

Злость — как жар от открытой духовки.

Нежность той женщины к матери была похожа на тёплый плед.

Откуда?

Я барабанил пальцами по рулю, разглядывая грязный бампер впереди ползущей «Газели».

Гена этого не умел. В его памяти не было ничего подобного. Он жил как слепой котёнок, тыкаясь носом в очевидные вещи, не замечая их. Он не чувствовал лжи жены, не чувствовал опасности перед пожаром. Он был глух к миру.

Макс Викторов? Я был хорошим психологом, да. Я умел читать людей по жестам, по микровыражениям лица, по тембру голоса. Но это была аналитика. Работа мозга. А сейчас я чувствовал нутром. Рецепторами, которых у человека быть не должно.

Значит, это не наследство тела и не мой багаж. Это побочный эффект. Перенос сознания что-то сломал — или, наоборот, включил — в настройках.

— Бонус за сложность уровня, — пробормотал я. — Или компенсация за убогую графику и дерьмовый геймплей.

Полезная штука. Но опасная. Если не научиться ставить фильтры, можно сойти с ума от чужого дерьма. Нужно тренироваться. Глушить фон, фокусироваться на цели. Как шумоподавление в наушниках.

Телефон на панели внезапно ожил, вырывая меня из размышлений. Звонок. Номер не из контактов.

Я нажал кнопку ответа, переключая на громкую связь.

— Да?

— Гена? — голос женский. Молодой, но уставший до такой степени, что возраст стирается, оставляя только серую усталость. — Привет. Это Оля. Курочкина.

Курочкина…

В голове щелкнуло, выбрасывая на поверхность файл с воспоминаниями.

Вдова. Жена того самого Лёхи, который угорел в гараже.

Внутри Гены — нет, внутри меня — снова поднялась та самая чёрная волна вины. Она была такой плотной, что перехватило дыхание. Тело помнило. Тело знало, что сейчас будет.

— Привет, Оль, — мой голос прозвучал глухо, с хрипотцой.

Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку. И фоном — детский плач. Тёма. Сын.

— Ген, ты извини, что дёргаю… — она говорила быстро, сбивчиво, словно оправдывалась за сам факт своего существования. — Просто конец месяца. Тёмке куртку надо, он из старой вырос совсем, рукава по локоть. И за коммуналку…

В её голосе не было требования. Не было претензии. Никакого «ты убил моего мужа, ты мне должен». Только привычка к худшему. Привычка просить и унижаться, потому что другого выхода нет. Она ждала отказа. Она была готова к тому, что я её пошлю.