Кроличья нора (СИ) - Ромов Дмитрий

Глаза были влажными. И губы. Изгиб шеи превращал её в волшебную лебедицу, а вид стройных ног, затянутых в капрон мог, кажется, справиться и с тяжёлым снегом в моей груди. А ещё были туфли на каблуке. И грудь, и талия, и голые руки, и…

Я покачал головой и прикрыл глаза рукой.

— Боюсь ослепнуть… Бестолковый, хотел угощать тебя финиками, а тебя нужно нектаром потчевать.

— Что? — засмеялась она. — Маме, кстати, финики очень понравились. Спасибо передавала. Сегодня же дискотэка в школе, ты забыл?

— А я думал, мы не идём.

— Идём, — сказала Настя. — Обязательно идём. Ещё как идём.

— Ты будешь там выступать? — спросил я, кивнув на гитару, которую она держала в руках.

— Буду, — улыбнулась она. — Но не там. Я здесь буду выступать. Я же не просто так дома сидела всю неделю. Готовила номер художественной самодеятельности.

— Какая-то у тебя улыбка неуверенная, — прищурился я.

— Просто я знаю, что ты думаешь… — пожала она острыми плечиками.

— Надо же… Тогда лучше не говори. Чай? Пельмени? Коньяк?

Мы с Чердынцевым распечатали «Арарат» из маминых запасов.

— Давай коньяк, — сказала она и засмеялась. — Сойдёт в отсутствии нектара. Для храбрости.

Мы выпили по капочке.

— Ладно, садись на диван, — махнула рукой Настя. — Слушай и не говори, что не слышал.

Она подтянула платье, оголив бёдра так, чтобы мне было удобнее их пожирать глазами. Села на диван и коснулась струн.

— Никто и никогда. Исполняется впервые. Правда, я та ещё певица.

Пошло вступление… А потом она запела. Тихо, вроде и с улыбкой, вроде и без грусти и печали, да только почему-то в груди сделалось сладко и больно. Голос звучал немного сипло, грубовато и одновременно нежно.

Я решила зайти к тебе как-то на днях,

Мы не виделись тысячу лет,

Но я знаю, остался в душе у меня

твой далекий и ласковый свет.

Ведь никто никогда, ведь никто никогда,

Не любил тебя так, как я,

Не любил тебя так, как я…

Дверь открылась и я не узнала тебя,

ты стал взрослый, совсем не такой.

Я застыла на месте, свой шарф теребя,

и подумала с прежней тоской.

Что никто никогда, что никто никогда,

Не любил тебя так, как я,

не любил тебя так, как я…

— Знаешь, что такое кроличья нора? — спросила Настя сразу, как закончила петь.

Не было ни паузы, ни какой-нибудь там звенящей или даже пронзительной тишины, попытки прочувствовать или что-то ещё в этом роде.

— Ну, так… — кивнул я, подумав, что всё, что со мной случилось в последние несколько месяцев можно было бы назвать попаданием в эту самую кроличью нору.

— А я знаю, — улыбнулась Настя. — И не из книжки про Алису. Не понимаю, где именно и когда я в неё угодила, но очутилась вдруг совсем в другом мире, не в том, где жила раньше. Здесь всё стало другим, ярким, настоящим. Но это ещё ерунда по сравнению с тем, что ты в этой параллельной или перпендикулярной вариации моего прежнего мира, оказался и Тимуром из советской книжки, и Ральфом из «Повелителя мух», и немножко Тео из «Щегла»…

— Да?.. — нахмурился я, не понимая, о чём она говорит.

— Я знаю, о чём ты думаешь всю последнюю неделю. Ты думаешь, что меня схватили из-за тебя, да? Что пока ты рядом, мне всегда будет грозить беда. Правильно? Это не даёт тебе покоя?

— Настя… — сказал я

— Это. Я знаю. Ты видел, как я испугалась. Ты знал, что всё могло закончиться плохо?

Я промолчал.

— Думаешь, будет лучше, если я уеду в Москву и вообще буду держаться от тебя подальше?

Она не ждала ответа. Отложила гитару и поднялась с дивана. Встала передо мной и повернулась спиной. А потом глянула через плечо.

— Расстегни, пожалуйста, замок на платье. Мне не дотянуться…

25. Медлячок

Тихо прожужжала длинная молния, платье с лёгким шелестом скользнуло вниз и упало к ногам. Настина кожа вмиг покрылась мурашками. Она обхватила себя за плечи, и я прижал её к себе. Спиной к своей груди. Обхватил руками и прижал. Так мы и замерли. Замерли и стояли, как каменное изваяние.

И эта мраморная неподвижность, пронзительная тишина и красно-медовые отсветы закатывающегося солнца, запечатали нас в моменте, превратив в музейный экспонат. В памятник самим себе. От этого повеяло чем-то невесёлым…

Я наклонился и прикоснулся губами к её шее, к гладкой нежной коже. Настя вздрогнула и улыбнулась. Я не видел. Но почувствовал…

— Иди, — прошептал я. — Иди сюда.

Я потянул её к дивану. Она развернулась. На каблуках она стала выше, почти одного со мной роста. Настя прижалась, обвила мою шею, поцеловала, а потом отстранилась, ухватила край моей футболки и потянула наверх. Стянула её, поцеловала мою грудь.

И я… я тут же на неё набросился. Смял, сжал, не давая шевельнуться. Мы рухнули на диван. Я касался, гладил, сжимал, целовал грудь, ключицы, плечи, живот, колени. Летели электрические разряды, комната наполнялась энергией, слабым электрическим сиянием.

Было необычно, Настя не закрывала глаза, а наоборот, смотрела и смотрела на меня, будто старалась запомнить каждую деталь, каждую подробность всего, что происходило, чтобы нарисовать по памяти. Не сейчас. Когда-нибудь. Когда-нибудь потом.

А я смотрел на неё, не потому, что хотел рисовать портреты, а потому что не мог отвести глаз…

ХХХ

— Ты изменилась, — сказал я, когда мы сидели на кухне.

Настя надела мою футболку и забралась с ногами на табурет. Она ела бутерброд, который… которые мы соорудили из того, что было, набросав ветчину, горчицу, зелень, сыр, паприку, помидоры. Всё, что нашлось. Ела с аппетитом.

— Впервые за неделю, — пояснила она с набитым ртом. — Впервые за неделю мне так вкусно. В лучшую или худшую?

— Изменилась? Не в лучшую и не в худшую… Не знаю…

Она улыбалась, смеялась, ела, пила. И я тоже. Ел и пил. Улыбался. Радовался. И старался не думать. Не дать мыслям отравить всё и испортить. Так ведь хорошо было без них. Так счастливо. Так зачем были нужны эти идиотские мыслишки? Не лучше ли было сделать лоботомию и зависнуть в ощущении счастья и вечной радости…

Мне пришлось надеть костюм.

— Давай будем элегантными, — попросила Настя. — Ведь это не просто дискач, это Новый год. Подведение итогов, что ли… А ещё, это время, начинать мечтать. Не заканчивать, а начинать. Понимаешь?

Мы вышли из подъезда, будто шли не в школу на тусу, а в Колонный зал. Впрочем, в школу мы попали не сразу.

— О-о-о!!! — воскликнула Настя, увидев машину.

— Ты должна посмотреть на неё при сиянии дня, — покачал я головой.

— Ничего, пусть восторг будет постепенным, сначала ночь, потом день, чтобы не сойти с ума от красоты.

Двигатель зарычал. Низко, уверенно, властно.

— Кажется, это настоящий король жеребцов, — засмеялась Настя. — Да?

— Определённо, — усмехнулся я. — Мне нравится, что ты в хорошем настроении.

— Веселье помогает не умереть от грусти. Ты знал?

Я не ответил. Втопил педаль, наполняя вселенную рокотом.

— Наверное органисты, чувствуют себя настоящими повелителями миров, — сказала Настя. — Они лишь движениями рук и ног заставляют материю дрожать и трепетать. Буквально, между прочим. Впрочем, у тебя это тоже это здорово получается. Я не понаслышке знаю.

Настроение было странным. Как будто было что-то, о чём мы не решались говорить. Но торжественный выезд удался. Очень даже. Мотор ревел. Колёса шлифовали мёрзлый асфальт и наледь. Корму закидывало, машины шарахались в стороны. Настя смеялась, кричала на виражах, а я жал.

Дядя Стёпа постовой махнул у главпочтамта полосатой палочкой, но я рванул вперёд, не остановился. Номера на машине были старинные, будто мы, как в том фильме, про путешественников во времени примчали сюда из девяностых прямо на тачке.

— Назад в будущее, — подсказала Настя. — Тот фильм назывался «Назад в будущее».