Гораздо сильнее они могли навредить Ростопчину. Нетрудно сложить два и два, чтобы понять, о каком именно Тайном советнике шла речь в бульварных газетенках. Том самом, который входил в состав комиссии, цель которой заключалась в проверке моих навыков преподавателя. Слухи о нашем романе компрометировали его гораздо сильнее, чем меня.
Только вот кому это все понадобилось?..
Я прошла по скверу всего две сотни метров, когда почувствовала усталость и головокружение. Пришлось остановиться и присесть на ближайшую скамейку с изящной спинкой.
Вокруг было людно. Я наблюдала, как мимо пробегали дети, за которыми не могли угнаться гувернантки, и чинно проплывали, шурша юбками, женщины, держа под руку мужчин в сюртуках и с тросточками, и ощущала, как горят щеки.
Это было смятение. И смущение, которое я впервые почувствовала, когда князь Барщевский рассказал, что Росточин отправился в городок N. И почему только ему так нужно было докопаться до правды!.. Как будто это мешало нам...
Что?..
Я тряхнула головой и с нажимом потерла виски указательными пальцами. Как спокойно я жила до того, как господин Тайный советник с ноги ворвался в мою жизнь...
В условленное время мы вновь встретились с Варварой и отправились к ним в дом. Почему-то я не рассказала всей правды о том, как прошла встреча с князем, умолчала о поездке Ростопчина. Это казалось таким личным, и отчего-то я смущалась всякий раз, как думала об этом. Потому и не стала говорить. Можно назвать это глупостью, можно — женским чутьем — но я была уверена, что в городок N Александр Николаевич отправился отнюдь не по долгу службы.
А по зову сердца.
И не хотела ни с кем это обсуждать.
А дома нас ждали новости. Во-первых, я получила письмо с приглашением явиться на беседу об «обстоятельствах произошедшего на лекции Его Императорского Высочества». К слову, я его заждалась. Мне было что сказать. А во-вторых, дворецкий доложил, что меня — лично — ожидает гостья. Мадам Ростопчина.
— Я могу сказать, что ты плохо себя чувствуешь, — предложила Варвара, заметив, как скривилось мое лицо — словно проглотила кислый лимон.
— Днем раньше — днем позже, — я осторожно пожала плечами, оберегая то, по которому чиркнула пуля. — Это неизбежно.
— Наверное, да, — помедлив, согласилась она со вздохом и пожала мне руку через перчатку. — Удачи. Я буду в соседней комнате... на всякий случай.
Слабо улыбнувшись, я поспешила в спальню, которую занимала, чтобы отколоть шляпку, оставить сумочку и немного освежиться. Руки едва ощутимо подрагивали, а в животе поселилось неприятное, тянущее ощущение, какое бывает перед опасностью. Впрочем, именно так и следовало воспринимать мадам Ростопчину.
Проведя в десятый раз ладонями по талии, расправляя невидимые складки нежно-лилового платья, я решительно кивнула своему отражению и спустилась в гостиную. Когда я вошла, Елизавета Михайловна монументально стояла возле окна. Очень медленно она повернулась на шум шагов, и я застыла в дверях, словно школьница, которая пришла в кабинет директрисы получить выволочку.
Усилием воли я заставила себя приподнять подбородок и расслабленно, спокойно пройти вглубь гостиной. Было так тихо, что стук моих крошечных каблуков звенел под потолком, раскатистым эхом разлетался по комнате.
— Доброго дня, Елизавета Михайловна, — сказала я, остановившись на ковре по центру. — Мне передали, что вы ожидаете.
Мадам Ростопчина скривила тонкие губы и бесконечно долго скользила взглядом по лицу, рукам, шее и волосам.
— Так вот, вы какая, Ольга Павловна, — выговорила она, наконец. — Притворялись божьей овечкой, а оказались хваткой хищницей.
— Что, простите?.. — я приподняла бровь.
Я догадывалась, что мадам Ростопчина явилась не для дружелюбной беседы, но переходить к оскорблениям вместо приветствия?.. Слишком даже для нее!
— Газеты подкупили — нехорошо. Решили не мытьем, так катаньем? Надавить на Сашку общественным порицанием и грязными сплетнями?
Изумление отразилось на моем лице.
— Зачем же притворяться? — хмыкнула она. — Мы одни сейчас, мой глупый сын не увидит.
— Не понимаю, о чем идет речь, — с прохладцей сказала я, выдержав ее взгляд.
Не так страшна была Елизавета Михайловна после всего, что мне довелось пережить.
— Что, выведали о состоянии нашей семьи и решили все прибрать к рукам через Сашу? — женщина, казалось, совершенно меня не слышала и вела беседу с образом, который представляла в голове. — Так и знайте, у вас ничего не выйдет! Именно это я и сказала сыну.
Моргнув, я почувствовала острое дежавю. Верно, сегодня выдался день, когда я не имела ни малейшего представления, о чем рассказывают мне люди, которые были полностью уверены, что я их понимаю.
— Что же вы побледнели, душечка? — победно хмыкнула мадам Ростопчина. — Вот вы у меня где! И вы, и Сашка! — она потрясла кулаком. — Так и сказала ему: лишу наследства, коли женишься на этой учителке.
Сглотнув, я невольно оперлась рукой о высокую спинку кресла, потому что ноги совершенно не держали.
— Думали, охмурили идиотика и дело в шляпе? Как бы не так! Капиталами после смерти покойного Николя распоряжаюсь я. Как и имениями, и землями, и домами. У Сашки своего ничего нет, гол как сокол! Так что ничего-то у вас не выйдет, моя дорогая.
— Вы говорите безумные вещи, — я покачала головой. — Между мной и Александром Николаевичем и речи не шло о помолвке.
— Теперь-то, знамо дело, — и вновь победная ухмылка обезобразила ее лицо.
Подбоченившись, Елизавета Михайловна еще раз прошлась по мне взглядом: с ног до головы, изучая, как экспонат в музее.
— А то донесли добрые люди, что он забрал у нашего управляющего семейную реликвию! Кольцо, с которым его покойный отец меня сватал. Нужно быть дурой, чтобы не понять, а я далеко не дура! Сразу же вызвала Сашку на серьезный разговор и сообщила свою родительскую волю: прокляну, если на вас женится. Ни благословения, ни наследства ему не видать. Умирать буду — а к себе не допущу.
Лицо Ростопчиной светилось каким-то диким, первобытным экстазом. Меня вновь затошнило, но теперь уже из-за отвращения. Она была совершенно не в себе.
— Напрасно вы угрожали сыну, — тихо отозвалась я.
— Я его спасала. От охотницы за состоянием таких дураков, как он, — скривилась она. — Вот, снова сбежал от меня. Говорят, видели его на вокзале. Уехал. Побесится-побесится и вернется. Не впервой. Но против родительской воли идти не посмеет. Материнское проклятье не напрасно самое сильное и страшное! — она возвела к потолку указательный палец, и меня чуть не стошнило.
Прижав обе ладони к животу, я некоторое время молчала, потому что не могла подобрать нужных слов. Эту паузу мадам Ростопчина восприняла как слабость.
— Что же вы пригорюнились, дорогая Ольга Павловна? Так вам и надо! Знайте еще, что ноги моей не будет ни на одном мероприятии этой вертихвостки княгини. Пригрела вас на груди, вывела в свет, чтобы вы потом охмуряли молоденьких мальчиков.
Я собиралась напомнить, что ее сыну уже за тридцать, но вовремя остановилась. Бесполезно взывать к разуму.
— Если у вас все, Елизавета Михайловна, то я хотела бы закончить этот бессмысленный разговор и подняться к себе, — сказала вместо этого.
Непонятно, сколько еще я смогу удерживать рвотные позывы.
Ростопчина выглядела... разочарованной. Я подчеркнуто старалась на нее не смотреть, а она все искала и искала моего взгляда.
— Отзову все свое финансирование. Больше ни копейки от меня не получит Варвара Алексеевна.
— Полагаю, эти вопросы следует обсуждать с Ее светлостью. Я не уполномочена говорить о ее прожектах.
— Гордая, да? И, наверное, считаете себя самой умной? — прищурилась мадам Ростопчина.
— Вовсе нет, — искренне ответила я.
Была бы умной — догадалась бы, по какой причине господин так круто переменился всего за два дня: от признаний в любви до «мы не должны больше видеться».
Но теперь я знала.
