Золотко партии (СИ) - Номен Квинтус

Но все неприятное когда-нибудь заканчивается, а иногда оно заканчивается тем, что «лично Леонид Ильич» кому-то в редакции мои испанские ответы на русский перевел. Не уверена, что дословно перевел, но смысл он им точно донес без искажений…

А еще я за весну очень неплохо подготовилась к съемкам, а так как мой нынешний «пятый 'А» теперь экзамены не сдавал, кино снимать я начала уже в начале июня. А в конце июля закончила, сняв и «Атаку клонов» и «Месть Ситхов». И еще два фильма, один для зарубежа и один строго для отечественного зрителя (причем для молодого). Зарубежный я запланировала как раз к следующему Рождеству на рынок выпустить, уж больно душевная у меня получилась рождественская история. А для советского зрителя — когда поучится: там постродашкн требовался куда как посложнее, чем в «Willow» и даже посложнее, чем в «Звездных войнах». Но я вообще с фильмами не спешила: «Атаку» думала в сентябре на американские экраны выпустить, «Месть» — вообще в следующем году. И не потому, что они раньше готовы не будут, а потому, что готовила очень качественную для них рекламу. У американцев вообще без рекламы хрен что продашь, там иногда бюджеты рекламные превышают производственные — но мне просто так кучу денег выкидывать было жалко, и я решила использовать одно свойство «тупого американского зрителя»: они в кино идут не за фильм, а на задействованных в нем «звезд».

И я, мне кажется, в этом плане подготовилась очень качественно, ну, почти подготовилась — и в пятницу, двадцать пятого августа, мы вместе с тоже Еленой Александровной утром вылетели на моем «Фалконе» в Мюнхен.

Глава 24

В Мюнхен я полетела не посмотреть Олимпиаду, а в ней активно поучаствовать. Ну и победить, конечно — и относительно плавания у меня даже особых сомнений не было: я совершенно не помнила, что проплыла те самые пятьдесят миль и вообще сомневалась, что это проделала, но вот последний заплыв помнила прекрасно, и у меня было четверо свидетелей, утверждавших, что я проплыла пять километров в океане «сильно меньше чем за час». Точно кубинские пограничники сказать не могли, у них просто часов не было, они по солнышку время определяли — но сам факт…

Конечно, можно было сказать, что это было давно и неправда — но у меня имелись и более свежие «доказательства профпригодности». Я со своим предыдущим классом (начиная с того времени, как они в шестом классе учиться начали) иногда (раз в месяц) в обязательном порядке посещала бассейн на стадионе — ну, чтобы людям добавить выносливости на намеченных мною концертах. А когда они заканчивали девятый, я устроила среди детишек соревнование — не чтобы выяснить, кто лучше плавает, а чтобы у них дыхалку проверить: мне было важно выбрать лучших игроков на тубе. А в этот момент в бассейн приперлись какие-то «проверяющие» из облвоенкомата: после нас там какая-то «секция допризывников» должна была заниматься, а военные просто время перепутали и пришли в бассейн на час раньше. А я вместе со своими школьниками и плавала, задавая темп, ритм и вообще выдавая им установку «делай как я» — только чтобы прогнать через бассейн тридцать пять человек, и с ними, из воды не вылезая, семь раз стометровку проплыла «по короткой воде». Ну проплыла и проплыла — а потом эти военкоматовцы (а там не военные бюрократы были, а именно военные пловцы-инструкторы) мне сказали, что все мои детишки выполнили норматив КМС. Это меня удивило, но лишь потому, что я вообще за временем не следила: трудно следить, болтаясь в купальнике без часов, да мне вообще не это требовалось. Но учла, что я-то вообще во время этих заплывов не устала и даже не запыхалась. А вояки оказались настырными, попросили меня уже «соло» проплыть — и мне сказали, что я (а плыла я с целью чтобы они просто от меня отстали) повторила всесоюзный рекорд. Бумажку об этом они официальную написали, и я с этой бумажкой пришла к Леониду Ильичу…

А второй раз к нему пришла уже с бумажкой, которую тоже Елена Александровна выцарапала у динамовского тренера: я, чтобы врачам доказать мою здоровость, просто пробежала не торопясь четыреста метров — а тренер тогда обалдел от того, что я в этом забеге установила всесоюзный рекорд. Причем не «женский», а вообще «абсолютный»…

Самой большой сложностью было включить меня в состав советской олимпийской сборной: там в Спорткомитете своя мафия имелась, и места в сборных они как-то хитро распределяли среди «ведущих спортклубов» — а лично Леонид Ильич, хотя и обладал серьезным политическим весом, существенно повлиять на спортивных функционеров не мог. То есть мог их просто разогнать, но тогда в советском спорте на самом деле начался бы бардак и раздрай, так что он (с моей подачи) договорился с ними, что «если МОК выделит дополнительные квоты Советскому Союзу, то тогда…»

И вот зимой я вопрос с квотами и решила. Через одно заднее неприличное место, но решила. Хотя мне это и обошлось довольно дорого. Не мне, Васе дорого обошлось, но дядька у меня племянницу, как я поняла, с детства очень любил — а потратить для ее удовольствия каких-то жалких двенадцать миллионов баксов ему жалко не было совсем. А еще президентом МОК был забавный американец, Эйвери Брандейдж — человек с одной стороны очень жесткий, а с другой — до мозга костей идеалист, который искренне считал, что на Олимпиадах должны выступать только любители, поскольку, как мне тут же подсунула моя память подходящую цитату, «именно любительский спорт выражал концепцию человека эпохи Возрождения, обладающего способностями во многих областях, но не являющегося специалистом ни в одной из них». То есть я под его определение подходила вообще лучше всех — а когда лично президент Аргентины попросил его «увеличить квоту СССР специально для сеньориты Гадины за счет аргентинской квоты», а руководитель греческого олимпийского комитета тоже аналогичную просьбу в МОК направил, янки «сдался». Не совсем сдался, но ввел «дополнительное условие», позволившее и мне принять в олимпиаде участие, правда, в несколько странном статусе. И странность эту всему миру показали уже на церемонии открытия…

Ну а практически первым, кого я встретила, приехав в мюнхенскую олимпийскую деревню, был Янни Хрисомаллис: именно ради него я в Грецию поехала. Потому что я всегда стараюсь выполнять свои обещания, особенно если я их сама себе дала. И тогда я договорилась (с этими «черными полковниками»), что парня я лично к Олимпиаде подготовлю, и в начале мая по моей просьбе его перевезли «для тренировок в Германию». А оттуда, никому слова дурного не говоря, я перевезла его к себе на Мангышлак: там в городке нефтяников и газовиков, рядом с которым у меня декорации Татуина были выстроены, уже появился пятидесятиметровый бассейн и мы с ним плавали в нем по полчаса по утрам и по часу перед ужином. Ну что, плавал он действительно очень неплохо, а Владимиру Ефимовичу я тот факт, что приволокла парня в СССР без визы и мимо пограничного контроля, объяснила просто:

— Наша мужская сборная на золотые медали в плавании серьезных шансов не имеет, а янки могут до двадцати золотых медалей там взять. Но могут только если этот древний грек участия в Олимпиаде не примет, а с ним у американцев шансов на золото будет чуть меньше нуля.

— Елена, то есть ты готова отдать золото грекам, а не помочь как-то нашим его завоевать?

— Ну я же реально на вещи смотрю. А если этот греческий мальчик — а ведь ему пока вообще только семнадцать — американских пловцов макнет мордой в это самое, то и в других дисциплинах у них на волне разочарования результаты упадут. И вот тут-то наши спортсмены…

— Ты сама-то веришь в то, что говоришь?

— Верой пусть попы занимаются, а я это просто знаю.

— Ну смотри, но если меня товарищ Брежнев…

— Вас товарищ Брежнев ничего, он после моих побед будет до потолка от радости за советский спорт прыгать, ему вас тиранить будет просто некогда…

— Вот тебя послушать — так даже верить в то, что говоришь, хочется.

— Мне про веру еще раз повторить?