Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

Ксюша стояла у стены, прижимая к себе поднятую с пола швабру, как солдат древко знамени. Зелёные пятна эфирного раствора покрывали её фартук, руки, левую щёку и кончик носа. Очки снова сидели криво.

Саня слез со смотрового стола, расправил куртку, провёл ладонью по волосам – жест, призванный изображать невозмутимость, – и одарил меня улыбкой, широкой, обаятельной и абсолютно бесстыжей.

– О, Михон! Какими судьбами! А мы тут… – начал он, но осёкся.

Я скрестил руки на груди и посмотрел на него. Потом на Ксюшу. Потом снова на него.

– Я же просил, – сказал я, и каждое слово отделял паузой, достаточной, чтобы до обоих дошёл весь масштаб того, что я сейчас чувствую. – Дверь закрыть. Никого не впускать. Клетки не трогать.

Ксюша открыла рот, вдохнула и выпалила:

– Михаил Алексеевич, я закрыла! Честное слово! Я всё сделала, как вы сказали, я даже к Феликсу не подходила! А потом пришёл этот, – палец, перемазанный зелёным, ткнул в Саню, – и сказал, что он ваш деловой партнёр и что вы его ждёте! И показал какую‑то карточку! И ещё с ним был зверёк, маленький, пушистый, он носом в стекло тыкался, и у него были такие глаза…

– Ксюш, – перебил я. – Какую карточку?

Саня кашлянул.

Я повернулся к нему. Он продолжал улыбаться, но улыбка слегка потускнела, как потолочный плафон – тот по‑прежнему покачивался и мигал, напоминая о недавних событиях.

– Визитку, – признался Саня и полез в карман. Вытащил мятый кусок картона, протянул мне.

Я взял. На визитке, напечатанной на дешёвом принтере, кривым шрифтом значилось: «Александр „Шустрый“ Шестаков. Логистика. Экспедиция. Деликатные решения». Ниже – номер телефона и маленький логотип, который при ближайшем рассмотрении оказался кривовато нарисованным грифоном с курьерской сумкой.

– Деликатные решения, – повторил я, разглядывая шедевр полиграфии. – Саня. Ты показал моей ассистентке самодельную визитку с грифоном и назвался деловым партнёром.

– Ну а что, не деловой? – Саня развёл руками. – Я ж тебе клиентов привожу! Вон, Пухлежуя привёл на осмотр! Разве не дело?

Пухлежуй обнаружился в углу приёмной, где он мирно облизывал край кушетки. Глаза смотрели на мир с выражением существа, которое не понимает, почему все вокруг нервничают, когда жизнь так прекрасна.

Я мысленно сосчитал до пяти. Помогло слабо, но достаточно, чтобы не начать орать.

– Ксюша. Ты впустила незнакомого человека в клинику, потому что он показал самодельную визитку и привёл с собой пушистого зверька с большими глазами.

Ксюша опустила голову. Очки съехали ещё ниже.

– У Пухлежуя были очень грустные глаза, – пробормотала она, и в голосе прозвучало искреннее раскаяние, смешанное с непоколебимой убеждённостью в том, что грустного зверька оставлять за дверью нельзя.

Диснеевская принцесса. Я же говорил.

– Они у него всегда грустные! Ладно, – выдохнул я, потому что бессмысленно ругать человека за доброту, даже если она привела к локальному апокалипсису. – Дальше. Кто открыл клетку Феликса?

Саня почесал затылок. Ксюша подняла голову и посмотрела на Саню. Саня посмотрел на Ксюшу. Ксюша посмотрела на меня. Я посмотрел на Саню. Саня посмотрел в потолок.

Гляделки, блин!

– Ну, – начал он, и интонация была такой, какой бывает у людей, рассказывающих историю, в которой они сами – главный злодей, но пытаются подать это как стечение обстоятельств. – Я увидел клетку. Под покрывалом. И подумал – а чего он там сидит, бедный? Птицу в клетке держать жестоко, это любой защитник природы скажет. Я и…

– Ты снял покрывало и открыл замок, – догадался я.

– Технически – приоткрыл. Чтобы посмотреть. А она вылетела. Быстро. Очень быстро. И обозвала меня неумытым люмпеном.

– Не «она». Он, – машинально поправил я. – Феликс – самец. И он не обозвал, а дал тебе точную социально‑экономическую характеристику. Ты полез к чужому зверю, которого не знаешь, в чужой клинике, в которую проник по поддельному документу, и выпустил существо, которое весь вечер орало про революцию и летало по потолку, пока моя ассистентка пыталась его поймать шваброй. Шваброй, Саня!

Саня поднял ладони в защитном жесте.

– Зато я Ксюхе помогал! Мы вместе ловили! Командная работа!

– Командная работа – это когда результат положительный. А у вас результат – разгромленная приёмная, разлитый эфирный раствор стоимостью двенадцать тысяч рублей, качающийся плафон и пациенты, которые слушали часовой концерт революционной совы вместо того, чтобы спокойно выздоравливать.

Саня потупился. Ненадолго – секунд на пять, что для Сани было эквивалентом глубокого раскаяния.

Я потёр виски. Устал. Бесконечный день, утром была Зинаида Павловна, потом Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, и на финише – вот это.

Ладно. Толку от скандала – ноль. Разбитое не склеишь, а разлитое не соберёшь. Но убрать можно и нужно.

– Так. Слушайте оба, – сказал я тем самым тоном уставшего деда, который срабатывал безотказно в прошлой жизни. – Саня, бери швабру. Ксюша, бери антисептик, флакон на верхней полке, белая этикетка с синей полосой. У вас десять минут. Пол должен блестеть, а запах пернатой революции должен исчезнуть из этого помещения. Вопросы?

Ксюша вытянулась по стойке смирно. Саня открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и закрыл обратно.

– Вопросов нет, – подтвердил он, принимая швабру с видом человека, которому вручили крест и предложили нести его на Голгофу.

Ксюша метнулась к шкафу, достала антисептик и принялась протирать поверхности с рвением кающейся грешницы. Саня ткнул шваброй в лужу эфирного раствора, размазал её в полосу пошире, поморщился, перехватил черенок и начал сызнова, на этот раз с некоторым подобием системы.

Я оставил их и ушёл в подсобку.

Здесь было тихо. Тот уголок покоя, который Феликс, при всём размахе своего бунта, не успел разгромить, потому что основное действие развернулось в приёмной. Медицинские шкафы стояли на месте, полки не пострадали, и даже запас алхимических реагентов оказался цел – Ксюша, надо отдать ей должное, ничего критически важного не разбила.

Пуховик лежал в вольере и поднял голову, когда я подошёл. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, ровно, стабильно, и сами лапки выглядели лучше, чем утром: мышцы под белой шерстью обрели тонус, суставы сгибались в правильном диапазоне. Барсёнок шевельнул задней левой – медленно, неуверенно, но самостоятельно, без помощи фиксатора.

Прогресс. Маленький, но настоящий.

Я присел рядом с вольером, протянул руку сквозь прутья и почесал Пуховика за ухом. Он ткнулся носом в ладонь, и шерсть была прохладной – нормальная температура для снежного барсёнка, Ядро работало штатно, генерируя характерный для этого вида лёгкий холодок.

«…хорошо… тепло от руки… ещё…»

Я улыбнулся и почесал сильнее.

Искорка спала в тазу. Вода была тёплой, чуть выше дневной нормы, но в пределах допустимого. Оранжевое мерцание под кожей пульсировало ровно, спокойно, шесть вспышек в минуту, здоровый ночной ритм для саламандры.

Она даже не шевельнулась, когда я подошёл, только пузырь поднялся к поверхности воды и лопнул с мягким «плоп», выпустив маленькое облачко тёплого пара с привкусом карамели.

Хорошая девочка. Спи.

Скоро нужно будет думать что с ней дальше делать. Она уже здорова и ей нужен активный образ жизни.

Пухлежуй обнаружился теперь под кушеткой. Лежал на боку, поджав короткие лапки, и тихо гудел. Не тревожно – сыто, умиротворённо, басовитым гулом, от которого вибрировал пол. Я нагнулся, заглянул под кушетку. Пухлежуй открыл один глаз, посмотрел на меня, зевнул – пасть оказалась широкой и совершенно беззубой – и снова закрыл.

Его я осмотрю завтра. Саня наверняка притащил его не просто так – значит, что‑то беспокоит. Но зверёк выглядел здоровым: мех густой, гудит ровно, аппетит явно в порядке, если судить по тому, что от кушетки он уже отгрыз кусочек обивки.

Я выпрямился и подошёл к клетке Феликса.