Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

– Утром. Четыре штуки. Сделал яичницу, думал вечером заехать в магазин и вернуть, но закрутилось, не успел. Виноват. Приношу извинения, – голос я держал ровно, без заискивания, тоном человека, который констатирует факт и готов нести ответственность.

Кирилл выдохнул так, будто с его плеч сняли рюкзак с кирпичами.

– А, ну так бы сразу! – он махнул рукой и улыбнулся с облегчением человека, оправданного судом присяжных. – Подумаешь, яйца! Мы ж соседи, Михон, какие счёты! Бери что хочешь, мне не жалко!

Великодушие Кирилла было искренним. Он действительно не понимал, в чём проблема, потому что для него еда в холодильнике была общим ресурсом, вроде воздуха или горячей воды. Пацанская солидарность в чистом виде: живём вместе – значит делим.

Олеся солидарности не разделяла.

Она смотрела на меня. Сельдерей застыл на полпути ко рту.

Глаза изучали мою физиономию с выражением эксперта‑криминалиста, оценивающего подозреваемого. Ни злости, ни крика. Хуже. Спокойное, ледяное презрение, от которого хотелось провалиться сквозь линолеум, пролететь четыре этажа и уйти в грунт по пояс.

Она откусила сельдерей. Хрустнуло так громко, что Кирилл вздрогнул.

– Четыре, – произнесла Олеся. Одно слово. И температура на кухне упала градуса на три, я готов был поклясться.

– Четыре, – подтвердил я. – Виноват. Исправлю.

Она отвернулась, лишь бы не смотреть на меня. Жест был красноречивее любой тирады: ты мне неинтересен, твои извинения – формальность, а доверие ты потерял в тот момент, когда полез в чужой холодильник.

Абсолютно справедливо, и от этого было только хуже.

Я развернулся, вышел в прихожую и снял с крючка куртку.

– Ты куда? – окликнул Кирилл.

– В магазин, – ответил я.

– Так поздно? Да забей, завтра купишь!

Я застегнул молнию и вышел из квартиры, не ответив. Лестничная площадка, лифт, подъезд, улица. Питерский воздух ударил в лицо, мокрый и холодный, и я зашагал к ночному супермаркету, который видел на соседней улице, когда ехал с Кириллом после заселения.

Пятнадцать минут. Десять – дойти и вернуться, пять – на покупки.

В голове крутилась мысль, глупая и назойливая: я сегодня спас старого барсука от смерти, усмирил профессора Дронова, поймал революционную сову голыми руками и отказался от пива с Саней ради здорового образа жизни.

А выгляжу при этом мелким воришкой, который стащил чужую еду из холодильника и прятался в комнате, пока его сосед отдувался.

Супермаркет оказался ближе, чем я помнил. Яркий свет за стеклянными дверями, гул холодильников, скучающий кассир, уткнувшийся в телефон. Я взял корзину и пошёл вдоль рядов.

Два десятка яиц – отборных, категория «С‑0», самых крупных, какие были на полке. Это первое. Дальше – мясо: свиная вырезка и куриная грудка, потому что мужик, живущий на картошке с салом, однажды пожалеет об этом, а девушка на диете из варёных белков заслуживает нормального протеина.

Овощи: помидоры, огурцы, перец, зелень. Сыр – приличный, не плавленый. Масло сливочное. Хлеб ржаной, нарезка. Кофе, молотый, в вакуумной упаковке.

Корзина тяжелела, и я взял вторую.

Я не пытался откупиться. Откупиться от Олесиного взгляда было невозможно, она из тех, кто запоминает и выводы делает раз и навсегда. Но я мог сделать единственное разумное – забить холодильник так, чтобы вопрос еды в этой квартире закрылся на ближайшие две недели. Практичное решение практичной проблемы.

На кассе кассир отвлёкся от телефона и посмотрел на два набитых пакета с выражением человека, который видел всякое в ночную смену, но продуктовый шопинг на семь тысяч рублей в одиннадцать вечера – это что‑то новенькое.

Я расплатился, подхватил пакеты и пошёл обратно.

Руки оттягивало. Полиэтилен врезался в пальцы, и правая ладонь, обожжённая утром о шею саламандры, заныла от нагрузки. Терпимо. Зато голова прояснилась, и питерский воздух смыл с лица тот дурацкий румянец стыда, который выступил на кухне под взглядом Олеси.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж. Ключ в замке.

На кухне ничего не изменилось: Кирилл сидел за столом над сковородкой с картошкой, Олеся – напротив, с тарелкой, на которой лежали два варёных яйца, разрезанных пополам и лишённых желтков. Белые половинки на белой тарелке выглядели как натюрморт депрессивного минималиста.

Я молча поставил оба пакета на стул. Тяжёлые, набитые, с характерным звуком, который издают пакеты, полные настоящей еды, – глухой, солидный стук, от которого Кирилл оторвался от картошки и вытянул шею.

– Это что? – спросил он, заглядывая в ближайший пакет.

– Продукты, – спокойно произнёс я.

– Какие прод… – Кирилл запустил руку внутрь, достал свиную вырезку в вакуумной упаковке, посмотрел на неё, как ребёнок смотрит на подарок, в существование которого не верил, и голос его дрогнул от благоговения. – Мясо. Настоящее мясо. Мих, это же… это же вырезка!

Он положил мясо на стол и полез глубже. Куриная грудка. Сыр. Помидоры. Масло. Кофе. Каждый предмет он извлекал на свет с интонацией археолога, раскопавшего гробницу фараона: «Сыыыыр!», «Масло, сливочное, девяносто процентов!», «Это же „Лаваццо“! Мих, ты серьёзно⁈»

Кириллу было двадцать два, он жил на зарплату продавца в магазине электроники, и его холодильник, по моим наблюдениям, знал только три агрегатных состояния: пустой, почти пустой и «батон, кетчуп, пиво». Свиная вырезка в этой системе координат была событием космического масштаба.

– Два десятка яиц, – я выложил оба лотка и поставил перед Олесей. – Отборные. Категория «С‑0». С запасом.

Олеся посмотрела на яйца.

Выражение её лица не изменилось. Лёд не растаял, температура не поднялась. Она молча отвернулась и откусила от стебля сельдерея. Хруст прозвучал как приговор.

Что ж. Я и не рассчитывал на аплодисменты.

– Садись давай! – Кирилл уже сгрёб продукты с середины стола, освобождая место, и навалил мне полную тарелку картошки с такой щедростью, будто отдавал последнее, хотя на сковороде оставалось ещё на двоих. – Остынет же! Ты голодный небось, весь день на работе!

Я сел. Картошка дымилась, золотистая, с хрустящей корочкой, с кольцами лука, и запах поднимался от тарелки такой, что желудок перестал выть и начал подвывать.

Первая вилка пошла тяжело – руки тряслись от усталости, и я это заметил, и Олеся это заметила, и наши взгляды на секунду пересеклись, и я отвёл глаза первым, потому что объяснять дрожь в руках после операции и четырнадцатичасового голодания было бы слишком длинной историей для кухни, на которой тебя считают яичным вором.

Картошка оказалась великолепной. Кирилл готовил просто – сало, лук, соль, – и простота сработала лучше любого рецепта, потому что голодному телу не нужны специи, ему нужны калории, и калории хлынули в кровь, как нейтрализатор в закупоренный канал Тобика, разгоняя тяжесть по мышцам и возвращая мозгу ясность.

– Эх, – Кирилл откинулся на стуле и посмотрел на потолок с мечтательным видом. – К такой картохе пивка бы. Холодненького. Крафтового. Знаешь, тут за углом пивная открылась…

– Я не пью, – сказал я.

Кирилл посмотрел на меня так, будто я сообщил, что родился на Марсе.

– Совсем?

– Совсем.

– Даже пиво не пьешь? – деланно удивился он.

– Пиво – это тот же алкоголь, только в маркетинговой упаковке.

Кирилл поморщился, явно не согласившись, но промолчал, потому что рот был занят картошкой. Прожевал, проглотил и попробовал зайти с другого фланга:

– Ну ладно, крепкое – понятно, печень там, всё дела. Но бокальчик пива после работы? Все же пьют. Расслабиться, снять стресс…

– Этанол не снимает стресс, – помотал я головой. – Он подавляет кору головного мозга, и человеку кажется, что стало легче, а на самом деле мозг просто перестаёт обрабатывать сигналы тревоги. Как если бы ты выдернул провод из пожарной сигнализации и решил, что пожар потух.

Кирилл замер с вилкой у рта.

– Токсическое поражение печени и сосудов в двадцать два кажется чем‑то далёким, – продолжил я, и голос сам вырулил в ту интонацию, которой я тридцать лет читал лекции ординаторам. – А в сорок ты сидишь в кабинете гастроэнтеролога, смотришь на результаты УЗИ и думаешь: господи, зачем я пил это крафтовое пиво после работы, каждый вечер, «всего бокальчик», десять лет подряд.