Витязь 2 (СИ) - Мамаев Максим

Четвёрка его сопровождающих стояла чуть поодаль, терпеливо дожидаясь нашего прихода. Тихон представил их коротко, без лишних слов — имя, ранг, и кто что умеет.

Гоша — Подмастерье, бывший наёмник. Крупный, широкоплечий, лет сорока пяти, с лицом, которое трудно назвать добрым. Нос сломан минимум дважды, левое ухо — рваное, зашитое криво. На поясе — короткий меч и нож, оба зачарованные: я видел руны на ножнах, грубые, но рабочие. Аура — плотная, тёмно-коричневая, с характерными для боевика ощущениями при сканировании: этот человек убивал далеко не раз и не два, и никаких терзаний по этому поводу не испытывал. Тихон, представляя его, сказал — «ушёл от мирской жизни», но взгляд у Гоши был таким же, как у любого наёмника. Как по мне, этот человек просто сменил нанимателя — но это не мое дело.

Фома и Лука — Ученики, оба молодые, оба боевые маги. Фома — светловолосый, длинный, с тонким лицом и быстрыми руками. В бою, по словам Тихона, предпочитал Воздушные заклинания — хлысты, щиты, уплотнённые потоки. Лука — темнее, коренастый, молчаливый. Огневик. Огненная Плеть, Огненный Шар, Жаровня — стандартный набор для Ученика боевого профиля.

Семён — целитель. Тоже Ученик, но из тех, кого природа одарила щедро и узко: мягко светящаяся салатовым аура заточена под магию жизни, и в этой области, по словам Тихона, он работал на уровне Подмастерья. Невысокий, круглолицый, лет двадцати пяти, с каким-то встревоженным выражением лица, которое, впрочем, не мешало ему двигаться уверенно и собранно. На груди — сумка с инструментами: склянки, бинты, кристаллы-аккумуляторы.

— Все знают, куда идём? — спросил я.

— Знают, что идём в Каменку разобраться с тревожными слухами, — ответил Тихон. — И понимают, что нам предстоит совсем не легкая прогулка.

Первые два дня пути были… хороши. Не просто терпимы — хороши. И это меня удивило. Крепкие кони, причем не простые, а выведенные с помощью магии зверюги, которых предоставил Орден, несли нас вперед, и я с любопытством оглядывался по сторонам.

Южный тракт оказался лучшей дорогой, которую я видел в этом мире. Широкая мостовая — не брусчатка, а литой магический камень, гладкий, серо-голубой, без единой трещины. Работа Каменных мастеров, по словам Тихона, — обновлялась раз в десять лет за счёт княжеской казны. По обочинам — дренажные канавы, чистые, действующие. Через каждые пятнадцать вёрст — путевой столб с руническим маячком: слабый огонёк на верхушке, видный ночью за полкилометра.

Земля вдоль тракта была ухоженной даже зимой. Поля — ровные, укрытые снегом, с аккуратными межами. Деревни — не огороженные частоколом, а открытые, с заборами из жердей и плетня. Из труб валил густой дым, скотина стояла в хлевах, но хлева были крепкие, утеплённые, не халупы. Дети — закутанные, румяные — бегали по обочинам, таращились на нас, показывали варежками на Тихонову рясу. Собаки — обычные, ленивые, деревенские — брехали из-под ворот и тут же теряли интерес.

— Благодатный край, — сказал Тихон, когда я поделился наблюдениями. — Южные уделы — житница Новомосковского княжества. Чернозём, мягкий климат, Скверны, нечисти и нежити почти что и нет. Здесь люди живут, а не выживают.

Разница была заметной. Лица встречных крестьян — не голодные, не затравленные. Одежда, пусть и простая, но вполне себе добротная и целая, без заплат. На рынке в Дубровке — первом крупном селе на пути — торговали свежим хлебом, мёдом, солониной, яблоками. Яблоками, чёрт возьми. В Терехове яблоко стоило как обед в трактире и, как и любой свежий фрукт, было жутким дефицитом, здесь же их себе могли позволить даже селяне.

Серега тоже расслабился — насколько Витязь вообще способен расслабиться. Смотрел по сторонам, и я видел в его глазах что-то, чего не было раньше: не настороженность, а… любопытство. Впервые с момента нашего знакомства он смотрел на окружающий мир не как на зону боевых действий, а как на место, где живут люди.

— Неплохо, — сказал он на второй день, когда мы проезжали мимо кузницы у тракта.

Жар из распахнутых ворот ударил в лицо, кузнец — толстый, краснолицый Неофит в прожжённом фартуке — махнул нам рукой, не отрываясь от наковальни.

— Честно говоря, весьма неплохо. В этих краях я как-то не успел побывать, больше на востоке княжества был. Если не знать, что триста лет назад здесь была ядерная зима, — можно подумать, что мир в порядке, — покачал он головой.

— Мир не в порядке, — ответил я. — Отдельные его куски — возможно, но в целом… Видел бы ты, что твориться в том же Терехово.

— Да и на востоке не лучше…

Серпейск — городок на три тысячи душ — подтвердил впечатление. Крепостная стена из белого камня, чистый рынок, два трактира, гарнизон в сорок стражников и комендант-Адепт, который, судя по сытому лицу и начищенным сапогам, не знал серьёзных неприятностей уже давно. Мы задержались на полдня — пополнили припасы, отдохнули. Тихон отслужил молебен в местном храме — крепком, каменном, с колокольней и настоящим колоколом. Прихожане приходили, кланялись, несли подношения. Обычная провинциальная жизнь, размеренная и нестрашная.

За Серпейском тракт оставался хорошим ещё полдня. Потом — к вечеру второго дня — мы свернули на юго-запад, на просёлок к Каменке, и мир начал меняться.

Не сразу, конечно, постепенно и по чуть-чуть. Как будто кто-то медленно крутил ручку громкости, убавляя жизнь и прибавляя тишину.

Первый признак — дорога. Камень кончился, пошла грунтовка, занесённая снегом. Колеи угадывались под коркой наста, но старые, давно не езженные. Свежих следов — мало: пара санных полозьев, отпечатки копыт, и всё.

Второй признак — деревни. Первая на просёлке — Горелово — была живой, но тихой. Частокол, ворота на запоре среди дня, на воротах — защитные руны, подновлённые недавно. Собаки — не ленивые, а нервные, гавкали зло и не переставали. Немногочисленные юди на улице смотрели на нас настороженно, не враждебно, но и без гостеприимства. Дети были, но во дворах, не на дороге.

Третий признак — лес. За Гореловом он придвинулся к дороге, сжал её с двух сторон. Не весёлый столичный перелесок — тяжёлый, тёмный бор, с деревьями, которые росли слишком тесно, как будто жались друг к другу. Снег под ними лежал не белый — серый, с бурыми пятнами, как будто кто-то пролил грязную воду. Кора на ближних стволах — с чёрными наростами, похожими на лишай. Воздух был морозный, но с привкусом, не узнать который было невозможно.

— Скверна, — сказал Тихон. — Начинается.

— Здесь? — Гоша вытащил меч из ножен и больше не убирал. — До Каменки вёрст шестьдесят ещё.

— Здесь она лишь фоновая, — пояснил Серега. — Но дальше, походу, будет плотнее.

Фома и Лука подтянулись, перестали болтать. Семён тихо активировал диагностический амулет на запястье, тот замерцал бледно-зелёным.

На ночёвке в Горелове — нас пустили, хоть и без радости, — староста рассказал: раньше Скверна держалась южнее, за Волчьим оврагом, верстах в двадцати. Но последние месяцы поползла на север. Скотина начала болеть — не дохнуть, но худеть, молоко горчило. Два колодца пришлось засыпать — вода стала маслянистой. Раз в неделю за околицей видели бегунов.

— Бегуны? — спросил я.

— Одержимые звери, — ответил Тихон. — Скверна берёт тело, выжигает мозг, гонит вперёд. Волки, собаки, иногда олени. Быстрые, тупые, опасные числом. Стая в десять-пятнадцать голов может завалить неосторожного Подмастерья.

Утром третьего дня мы двинулись дальше, и мир продолжил портиться.

За Гореловом — вторая деревня, Сухой Лог. Пустая. Заборы стоят, ворота — нараспашку, крыши под снегом целы. Ни дыма из труб, ни движения, ни собак. Мёртвая, как зуб с выбитым нервом. На воротах привычные защитные руны, но погасшие: никто их не обновлял, и мана иссякла, лишив символы силы. Внутри — дома с незапертыми дверями, утварь на столах, на полу тонкий слой наметённого в щели снега. Люди уходили отсюда в спешке, побросав нажитое и прихватив лишь самое основное.

— Месяц, — определил Горан, осмотрев золу в печи. — Может, полтора. Ушли все разом.