Витязь 2 (СИ) - Мамаев Максим

— Гоша, — обратился я к наёмнику. — Ты часто видел стаи такого размера?

Он обтёр меч о снег, вложил в ножны.

— Один раз. Под Вязьмой, три года назад. Тогда стая была в двадцать голов, и в ней шёл упырь — не бегун, настоящий, разумный. Мы потеряли двоих. — Он помолчал. — Здесь упыря нет, и это хорошо. Но если Скверна нагоняет стаи такого размера уже в полутора днях от цели — у цели может быть что-то, чего мы не хотим встретить.

Остаток ночи мы не спали. Сидели у костра, к которому Тихон добавил Очищающего Пламени — оно горело без дров, белое, тихое, и отгоняло мелкую Скверну на полсотни метров. Семён обработал Гоше руку — промыл, наложил целительское плетение, перевязал. Лука восстанавливал ману, сидя с закрытыми глазами. Фома чистил оружие.

Рассвет пришёл бледный, поздний — зимний день не торопился. Небо — низкое, свинцовое, без единого просвета. Снег вокруг лагеря почернел от Скверной крови и горелой плоти; пар поднимался от обугленных туш, и мороз не мог его прибить.

Последний переход — тридцать вёрст до Каменки — был тяжёлым. Дорога превратилась в тропу, заваленную снегом, местами — едва угадываемую среди деревьев. Лес сгустился, потемнел. Мороз стоял крепкий, но под деревьями не было того чистого, звонкого холода, к которому мы привыкли на тракте, — здесь стужа пахла гнилью. Фоновая Скверна поднялась до единицы — Гримуар мигнул оранжевым.

К вечеру лес расступился, и мы вышли на холм, с которого открывался вид на долину. Внизу — белые поля, замёрзший ручей, и у ручья — Каменка.

Городок. Тысяча с лишним душ, говорил Даниил. Стена — деревянная, частокол, с башенками по углам. Внутри — крыши домов, дым из труб, шпиль церкви. С виду — живой, работающий, нормальный городок.

С виду.

— Рудники, — сказал Тихон, указав на север. — Вон те холмы, с тёмными пятнами — это входы. Три шахты, если карта не врёт.

— Дым, — сказал Сергей.

Я присмотрелся. Да — из одного из входов шёл дым. Не печной, не костровой. Тёмный, густой, с фиолетовым оттенком. Магический.

— Это не обычный рудник, — сказал я.

— Как знать, — пробормотал Тихон.

В Каменку мы вошли через южные ворота, как путники. Тихон — впереди, в рясе, с крестом на груди и выражением благостного утомления на лице. Священник, путешествующий с охраной. Легенда простая и не вызывающая вопросов.

Ворота были открыты, но на них стояла стража — двое, с копьями, в стёганках. Оба — Неофиты, едва мерцающие ауры. Один — пожилой, сонный, второй — молодой, нервный. Молодой дёрнулся, когда увидел наш отряд, но пожилой положил ему руку на плечо — спокойно, привычно.

— Откуда, святой отец? — спросил он.

— Из Новомосковска, сын мой. — Тихон улыбнулся — широко, по-доброму. — Приходская инспекция. Давно не навещали отца Николая, решили проведать.

— Отца Николая? — Молодой стражник переглянулся с пожилым. Быстро, коротко, — и выражение обоих лиц стало одинаковым. Закрытым.

— А что с отцом Николаем? — спросил Тихон, и голос его не изменился — та же благость, та же мягкость. Но я, стоявший в двух шагах, уловил, как его аура качнулась. Напрягся.

— Болеет, — сказал пожилой. — Уже с месяц, совсем не выходит наружу. Дом священника — за церковью, слева. Не заблудитесь.

Мы вошли в город.

Каменка изнутри оказалась именно тем, чем выглядела снаружи, — маленьким, усталым городком на отшибе. Главная улица — одна, немощёная, с утоптанным грязным снегом и ледяными колеями. Дома — деревянные, в один-два этажа. Лавки, кузница, трактир. Люди — немного, и те, кого мы видели, двигались… странно. Не испуганно — скорее заторможенно. Как люди, которые привыкли бояться и перестали замечать свой страх.

— Тихо, — сказал Сергей. — Слишком тихо для городка с тысячами жителей. Где дети?

Я огляделся. Он был прав — ни одного ребёнка на улице. Взрослые — да, немного, в основном мужчины. Женщин — мало. Детей — ни одного.

— Прячут, — тихо сказал Гоша. — Или спрятали. Когда в городке неладно — детей убирают первыми.

Дом священника стоял за церковью — маленькой, деревянной, с покосившимся крестом на крыше. Дверь была заперта, а ставни — закрыты. Крыльцо занесено снегом — нетронутым, без единого следа, — а дорожку к двери не чистили минимум неделю.

Тихон постучал. Подождал. Постучал снова.

— Отец Николай? Это Тихон, из Новомосковска. Ты писал нам.

Тишина. Потом — шорох за дверью, скрип половиц, звяканье засова. Дверь открылась на ширину ладони.

Глаз в щели — один, тёмный, лихорадочно блестящий. Потом дверь открылась шире.

Отец Николай был… плох. Другого слова не подобрать. Худой — нет, истощённый: скулы торчат, глаза запали, кожа — серая, как у покойника. Ряса висела на нём мешком, и в мешке этом было вдвое меньше, чем положено. Руки — тонкие, с дрожащими пальцами. Аура — бледная, рваная, с характерными провалами, которые я видел у людей, подвергавшихся длительному воздействию Скверны.

— Тихон, — прошептал он. — Слава Богу. Слава Богу.

Он впустил нас — не всех, внутри было тесно. Зашли Тихон, я и Сергей. Остальные — на улице, у входа.

Внутри — сумрак, запах болезни и немытого тела, оплывшие свечи. Иконы на стенах — потемневшие, покрытые чем-то, что я сначала принял за копоть, а потом понял: Скверна. Тонкий налёт, едва заметный, но для магического зрения — отчётливый, маслянистый, как жирная плёнка на воде.

— Они здесь, — сказал Николай, когда Тихон усадил его на лавку и дал воды. — Они здесь уже два месяца. В рудниках.

— Кто — «они»? — спросил Тихон.

— Люди. Чужие. Пришли с юга, десять, может двенадцать. С охраной. Наняли рудокопов, заняли третью шахту — самую глубокую, ту, что закрыли три года назад, когда нашли жилу, от которой фонило Скверной. Заняли — и запечатали вход. Стража к ним не суётся: городской голова — Ершов — получил мешок золота и велел не лезть.

— А пропавшие? — спросил я.

Николай посмотрел на меня — быстро, с испугом.

— А ты кем будешь, сын мой?

— Он со мной, — сказал Тихон. — Продолжай, отец. Пропавшие.

— За месяц — семнадцать человек. Рудокопы, бродяга, один торговец с тракта. Все — одиночки, те, кого не сразу хватятся. Двое вернулись. Я видел одного — Емельяна, рудокопа. Здоровый мужик, Неофит, но крепкий. Пришёл ко мне ночью, через неделю после того, как пропал. Глаза — безумные. Сильный — как будто в него влили чужую ману. Я чувствовал — аура горела, как факел. Он был… не Неофит. Ученик, может, даже Подмастерье. За неделю.

— Стимулятор, — сказал Сергей. Тихо, без вопросительной интонации.

— Не знаю, как называется, — продолжил Николай. — Но Емельян говорил — они давали ему что-то. Пить. Горькое, тёмное, пахло железом и чем-то сладким. Ему стало хорошо — сильным, быстрым. А потом стало плохо. Он пришёл ко мне, просил помочь. Я попытался — наложил Очищающее, как умею. Не помогло. Через три дня он умер. Лёг и не встал. Каналы маны — выжженные. Чёрные. Целитель сказал — как будто через них пропустили расплавленное железо.

Тот же почерк. Те же стимуляторы, что описывал Сергей. «Наследие» — или его филиал — работало здесь, в Каменке, в заброшенной шахте.

— Охрана, — сказал я. — Ты их видел?

— Мало. Они не показываются в городе. Но раз, ночью, я пошёл к шахте — хотел посмотреть. Увидел четверых у входа. Вооружённые, в одинаковой одежде — чёрной, без знаков. Маги — точно маги, я чувствовал. Уровень — не скажу, я слабый сенсор. Но сильные. И ещё…

Он замолчал. Потом сказал — шёпотом:

— Один из них был в маске.

Сергей и я переглянулись. Мгновение — и я понял: не серебряная. Николай описал бы серебряную маску иначе.

— Какая маска? — спросил я. Спокойно, без нажима.

— Железная. Чёрная. Закрывает пол лица — от лба до носа. Глаза видно. — Николай сглотнул. — Глаза — жёлтые.

Не серебряная маска. Значит, не главный. Но — маска. Может, подражание, может, звание, может, традиция, может символ ранга. В любом случае — связь с «Наследием» подтверждена.