Коста I (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой"

Он почему-то теперь несколько иначе воспринимал Тита. А еще… еще ему казалось, что когда в баре старик сказал, что и сам не запомнил, сколько пальцев на какой руке показывал, то обманул Трану. Скорее всего — помнил. И, скорее всего, Коста действительно не ошибся.

Впрочем, об этом мальчик уже не думал. Все его мысли, спустя несколько минут, занимала бочка с мутной, дождевой водой, стоявшей посреди того, что некогда, наверное, служило театру душевой комнатой.

— А вот и наша ванна! — залихватски присвистнул Аран и стянул с себя рубашку, а затем и штаны с подштанниками.

Коста на мгновение застыл. Широкими, как смятые ленты, змеящимися шрамами были покрыты не только предплечья брата Траны, но и вся его спина. Как взрыхленная садовая земля, она дыбилась длинными вереницами отвратных бугров, между которыми штрихами затянулась даже не серая, а желтоватая кожа.

Аран, взяв деревянный ковшик, зачерпнул воды и уже собирался облиться, как заметил в отражении взгляд Косты. Не оборачиваясь, он немного тише и куда как менее радостно, чем парой минут ранее, произнес:

— Наследство от моего отца, — сказал он. — Мы с Траной незаконные дети мелкого пубелидского дворянина. Он держал нас среди прислуги. И, когда хотел, срывал на нас свои неудачи. Надо сказать, что везло ублюдку редко… Трану он, правда, не трогал, но заставлял смотреть, как бьет меня.

Коста поперхнулся, услышав ругательство из уст мальчика. Если бы он что-то такое сказал при матушке или ком-то из старшей прислуги, то долго бы еще не смог сидеть на попе — так сильно бы её отходили тонкими, хлесткими веточками.

— А когда Тране исполнилось четырнадцать, то… — Аран прикрыл глаза и крепко сжал ручку ковшика. — Я помню только, как мы бежали ночью. Сестра была почти голая, а я весь в крови. Мы запрыгнули на первый попавшийся корабль. Так случилось, что он шел через Кантесмаанский пролив до Кагиллура. Трана, она… — Аран прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. — Договорилась, чтобы нас взяли с собой. А сейчас работает в «Шуршащем подоле». Но там денег немного. На двоих не хватит. Так что я с Титом. Но обязательно накоплю столько, чтобы купить нам обоим дом. А если повезет, то вернемся в Пубелид. Там хорошо. А еще лучше — во Флоклид! Там всегда солнечно. И еще девчонки, Коста, там потрясающе красивые. С медной кожей, яркими глазами и танцуют так, что голова кружится. Не то что местные.

Аран резко осекся и разом опрокинул на голову ледяную воду. Поежился, а затем зачерпнул еще один черпак.

Следующим разделся Гадар… у которого на правой ноге не обнаружилось части икры. Вместо неё тоже обнажил белоснежные нити въевшийся почти до кости шрам. Наверное, поэтому Косте и казалось, что гигантский мальчик слегка прихрамывал.

— Меня в детстве родители продали, — забирая черпак у Арана, раскатисто проговорил Гадар. — Я у них был девятым… или одиннадцатым. Не помню точно. А тем, кто дожил до пяти лет — шестым. Они простые крестьяне. Работали на ферме к юго-западу от Малых Стен. Еле сводили концы с концами. Так что продали за сорок назов владельцам бойцовских собак.

Гадару, чтобы ополоснуться, потребовалось на три ковшика больше, чем Арану.

— Я всегда был… м-м-м… крупным, — Гадар взял висевшее рядом нечто тряпичное, что, наверное, считалось ребятами за полотенце. — На псарне собакам требовались тренировки. И материал для них. Вот в его-то роли я и выступал…

Только теперь Коста заметил, что и Гадар был покрыт вереницами маленьких отметин. Не таких красочных, как у Арана. Оставленных не чужой злостью, а клыками и когтями собак.

— Я сбежал, — Гадар говорил как-то коротко и рублено. Словно ленился строить длинные предложения. — Замерзал в порту. Меня нашел Тит. Так и живем.

Гигант протянул Косте ковшик, и мальчик, поняв намек, тоже разделся. Он никогда не стеснялся наготы — с детьми прислуги они, порой, рискуя быть выпоротыми, прыгали ночью в пруд в саду. Плескались там подолгу. Мальчику почему-то казалось, что герцог мон’Бланш об этом знал, но особо против не был.

Гадар с Араном, увидев голого Косту, с удивлением разглядывали его тело.

— А ты точно ребенок прислуги? — потирая подбородок, спросил Аран. — Ты какой-то целый…

— И совсем не дохлый, — поддакнул Гадар. — Упитанный даже.

Коста, чье сердце вот-вот выпрыгнуло бы из груди, тут же показал несколько отметин на своем теле.

— Вот, смотрите! — он продемонстрировал небольшой след, оставленный случаем, когда, прячась в чулане с метлами, напоролся на штырь. — Это меня ткнули шестопером.

— Шестопером? — переглянулись Аран с Гадаром. — А что это?

— Это как булава, только шестопер.

— А-а-а, — хором протянули мальчишки, которые явно ничего не поняли, но не хотели подавать виду.

— Вот, а еще смотрите…

И Коста начал длинное, запутанное повествование, в котором каждому небольшому следу на его теле придавалось совсем иное значение. След от ожога, когда он случайно разбил масляную лампу, стал отметиной, оставленной раскаленной кочергой. Шрам на правой брови, куда он по глупости пропустил чужой кулак, оказался посланием пыточного инструмента. А единственный длинный порез на правом боку, когда мальчик с разбегу зацепил обломанную штормом ветку, теперь считался следом чужой рапиры.

— Дети герцога любили поиграть со мной, — вспоминая слова Траны, нагло врал Коста. — Только вот мне их игры не особо нравились.

— Ты поэтому сжег поместье? — так же рублено, гулко спросил Гадар.

Коста коротко кивнул, а Аран тут же присвистнул.

— Сильно, новенький, сильно… Ты же знаешь, что если тебя найдут, то повесят?

— Знаю, — подтвердил мальчик.

Только вот, скорее всего, его повесят вовсе не за пожар, а из-за того, как именно он его устроил. Но этого никому нельзя знать. А еще лучше, если и сам Коста о той ночи тоже забудет. Хотя вряд ли он когда-либо сможет с этим справиться…

— Как Роза здесь оказалась, у неё самой узнаешь, — уже одеваясь, сказал Аран. — А с Марой… никогда не спрашивай.

— Ага, — прогремел Гадар. — Тебе лучше не знать. Я вот спросил, потом две недели кошмары снились. Так что не спрашивай.

— Ни. В. Коем. Случае, — делая длинные паузы между словами, подхватил Аран. — Ладно, хватит тут шарами своими размахивать, нам работать еще.

Коста заозирался по сторонам.

— Шарами? — недоуменно переспросил он. — Какими еще шарами?

Аран с Гадаром снова переглянулись и одновременно тяжело вздохнули.

— А старик Тит прав — новенький действительно ни хрена не знает.

Выходя на улицу, Коста зажмурился от яркого рассветного солнца. Он и в поместье вставал не так чтобы поздно — стрелка часов редко когда переваливала за цифру (цифры Коста выучил почти сразу) семь, но никогда не было такого, чтобы он встречал рассвет на улице. Вместе с детьми, одетыми в потертые обноски и башмаки, рты которых зачастую просили пищи ничуть не меньше, чем их владельцы, и стариком Титом, травящим веселые байки, они шли в сторону порта. Лицо уже настырным котенком облизывал соленый, прохладный бриз.

Вокруг же, на главной улице Гардена, было на удивление оживленно. В часы, когда центральные районы Кагиллура лишь едва-едва продирали заспанные глаза, здесь уже вовсю кипела жизнь. Слышались резкие выкрики, гремели колеса телег и фырчали кони, разбивая землю, и без того превращенную прошедшим ливнем в вязкую кашу. На ней еще остались следы от недавнего праздника. Какие-то обломки дерева, смятые цветы, разбитые бутылки и точно такие же, разбитые лица заспанных моряков.

— Запомнил? — Аран демонстрировал Косте пять деревянных кубиков с зарубками.

— Если выходит четыре четверки, то переброс, — на ходу кивал мальчик. — Пять пятерок — сразу победа в партии тому, кто выкинул. Главное смотреть на черточки. Чтобы было одинаковое количество или, как ты сказал, лесенкой наверх.

— Все так и…

— Аран, — обернулся Тит, — я же сказал, что Коста ни читать, ни писать, ни считать не умеет.

— А я научил, — пожал плечами республиканский мальчик.