Я начал снимать с себя бесполезные железяки. Робот без слов присоединился к процессу. Нагрудник, наплечники… всё это летело на пол с грохотом, как ненужный хлам.
— Прометей, внеси в протокол. Мой доспех с Эфириумом отправляется на переплавку. Оставляем без изменений только шлем и перчатки.
Андроид сделал едва заметное движение. Его оптика сфокусировалась на мне.
— Уточняю, Создатель. Вы собираетесь переплавить элементы доспеха, изготовленного по вашим индивидуальным меркам? Вашего основного доспеха?
В его голосе не было эмоций, потому что не могло быть… пока не могло. Только сухая, машинная логика, которая наткнулась на нелогичное, с её точки зрения, действие.
— Да, — подтвердил я, сбрасывая последний понож. — Именно так.
— Но это ваш личный прототип. Ресурс металла…
— Прометей, — прервал я, садясь в своё рабочее кресло. — Мой доспех содержит слишком много Эфириума. Нам всё равно нужно его модифицировать, чтобы добавить оружие. Переплавив все части, которые не участвуют в магической работе, я смогу использовать их для доспехов Варягина, Искры и Олеси. Экономия. Большая, жирная экономия редкого металла, который нам просто неоткуда брать. Понятно?
— Логика принята, — после секундной паузы ответил Прометей. — Запускаю «Тигель» и активирую протокол повышенной боевой готовности на случай, если нас атакуют, пока у вас нет брони.
Я кивнул и откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Четыре теста, четыре разных типа магии, но плюс-минус одинаковый результат. Это о многом говорит. Магия — это направленное излучение. И её излучатели расположены в голове и руках. Может, ещё и в ступнях. Фиг знает, никто не пробовал швырять файерболы с пятки.
Металл без Эфириума работает как клетка Фарадея, блокируя это излучение. Всё просто и сложно одновременно.
Тук! Тук! Тук!
Настойчивый стук в дверь наверху заставил меня открыть глаза.
— Прометей, кто там?
— Визитёр, — доложил андроид, не поворачивая головы. Теперь он имел доступ ко всем камерам, включая ту, что наблюдала за входом в подвал. — Идентификация: Сокол. Статус: штрафник. Уровень угрозы: минимальный.
Надо же, не ожидал, что он захочет пообщаться. Даже любопытно, что ему надо. Решил пожаловаться на сломанную метлу?
— Пусти, — бросил я.
Наверху щёлкнул электромагнитный замок. Дверь со скрипом отворилась, и по бетонным ступеням вниз зашаркали тяжёлые шаги.
В проёме показался Соколов. Он выглядел ещё хуже, чем за завтраком. Потрёпанная фуфайка, грязные штаны, на лице трёхдневная щетина и выражение вселенской усталости. Он остановился на последней ступеньке, не решаясь войти в круг света от «Фонарщика». Его взгляд скользнул по сваленным в кучу частям доспеха, по гудящему «Тиглю», по мне, и в нём не было ничего, кроме глухой, застарелой ненависти.
— Что тебе? — спросил я, не меняя позы.
Он сглотнул. Перевёл взгляд на Прометея, задержал его на секунду, затем снова посмотрел на меня.
— Я… поговорить, — выдавил он.
— У тебя есть тридцать секунд.
Эта фраза, кажется, выбила из него остатки спеси. Он шагнул вперёд, в свет.
— Короче, — начал он быстро, без энтузиазма, будто отбывал повинность. — Тут четверо свалить собираются. Ночью.
Я молчал. Только сел прямее, положив локти на подлокотники кресла.
— Имена, — потребовал я.
— Максим Орлов, — Сокол загибал пальцы на грязной руке. — Ну, этот, студент который, ветродуй. Фрост. Гэндальф. И Сталкер.
Он назвал имена и замолчал, ожидая моей реакции.
Я тоже молчал. Просто смотрел на него. Мои пальцы сами собой начали ритмично барабанить по подлокотнику. Тук. Тук. Тук. Единственный звук в наступившей тишине.
— Они недовольны мана-налогом, — продолжил Сокол, не выдержав паузы. — Считают, что ты за ними следишь. Что узурпировал власть. Хотят уйти к группе Севера, в Опалиху. Следующей ночью. Собираются оглушить старика на КПП или принудить открыть ворота. И ещё машину хотят угнать.
Он выпалил это всё и снова замолчал. Никакого раскаяния или верности фракции я в его словах не расслышал. Нет, я видел другое. Отчаянную, жалкую надежду. Он принёс мне информацию. Сделал что-то полезное. И наверняка ждал награды. На снятие ошейника он рассчитывать не может. А вот на смягчение наказания, да хоть на пачку сигарет — очень даже да.
Я продолжал барабанить пальцами. Тук. Тук. Тук.
Старика Василия трогать… Это они зря. Очень зря.
— Ты всё сказал? — спросил я наконец.
— Всё, — кивнул Сокол.
— Хорошо. Можешь идти.
Он замер. На его лице промелькнуло недоумение, сменившееся обидой.
— И это… всё? — переспросил он.
— А ты чего-то ещё ждал? Медаль? Благодарность? — я чуть приподнял бровь. — Ты выполнил свой долг перед фракцией, которая тебя кормит. Возвращайся к работе, Соколов. Двор сам себя не уберёт.
Лёгкая гримаса боли и унижения исказила его черты. Он понял. Никаких поблажек не будет. Его донос приняли как должное, как часть его штрафных работ. Он скрипнул зубами, развернулся и, не говоря больше ни слова, поплёлся вверх по лестнице. Стальная дверь за ним захлопнулась с финальной, тяжёлой точкой.
Я перестал барабанить пальцами.
— Создатель, — голос Прометея нарушил тишину. — Каковы будут ваши дальнейшие действия в отношении группы заговорщиков?
Я посмотрел на часы в углу интерфейса. Десять утра.
— Эти идиоты собираются валить ночью, — сказал я, снова откидываясь в кресле. — У нас много времени. А сейчас, Прометей, есть дела поважнее. Сначала переплавишь мой доспех и создашь новый. После загружай в «Тигель» чертёж шлема для Варягина. Сплав с повышенным содержанием Эфириума. Пора превращать металл в магию. А я пока испытаю новые боеприпасы.
С этими словами я поднялся и направился наверх.
Глава 21
Приговор
— Значит, эти пули бьют без промаха? — скептически уточнил Ершов.
Мы стояли на краю импровизированного стрельбища — расчищенной поляны в лесопарке за отелем. Под ногами хрустел ковёр из багряных и золотых листьев. Вдалеке, метрах в пятидесяти, чернели грубо сколоченные из досок щиты с нарисованными краской концентрическими кругами.
— Не совсем, — ответил я, с удовольствием вдыхая прохладный воздух после душного подвала. — Но вероятность попадания по цели фантастически высока. Система обещает девяносто пять процентов.
Бывший опер посмотрел на меня с недоверием и профессиональным любопытством.
— Девяносто пять, — повторил он, словно пробуя цифру на вкус. — Звучит как рекламный слоган для лохов. «Покупайте наши чудо-пули! Даже ваша тёща попадёт в белку с километра!»
— Тёщи у меня нет, — усмехнулся я. — А вот пули есть. Держи.
В моей протянутой руке материализовалась пачка патронов 9×18 мм ПМ. Обычные, со стальной гильзой, но каждая пуля теперь несла на себе едва заметный багровый оттенок, видимый только под определённым углом.
Ершов взял пачку, взвесил на ладони. Затем материализовал свой табельный «Макаров». Потёртый, с облезшим воронением на затворе, но ухоженный и смазанный. Не сомневаюсь, что это оружие видело больше, чем иные люди за всю жизнь. Он привычно оттянул защёлку в основании рукоятки, извлёк магазин. Тот со вспышкой исчез, а на его место появился другой, пустой.
Опер начал вгонять патроны внутрь один за другим. Восемь штук. Вставил магазин, характерный щелчок эхом прокатился по поляне. Снял пистолет с предохранителя, передёрнул затвор, досылая патрон в патронник.
— Ну, посмотрим на ваш маркетинг в действии, гражданин начальник, — пробормотал он.
Ершов не стал принимать картинную стойку. Он просто поднял пистолет, чуть согнув руку в локте, как делают на тренировках в тире МВД. Навёл. На мгновение замер. Выстрел прозвучал сухо и резко. Гильза, сверкнув на солнце, вылетела вправо.
В центре дальней мишени, чуть левее «яблочка», появилось тёмное отверстие.
— Хм, — Ершов опустил пистолет. — Попал.
